Шеф с системой. Противостояние (СИ)

Она хотела что-то сказать, но в коридоре загремело железо.
Я поднял голову от котла и прислушался. Тяжёлые шаги, лязг кольчуги, приглушённые голоса. Кто-то шёл к двери кухни уверенно, по-хозяйски, не спрашивая дороги и не церемонясь.
Варя замерла у печи с ковшом в руке, Тимка застыл на пороге с охапкой поленьев. Даже Матвей, который как раз заносил очередную партию мисок из зала, остановился и уставился на дверь.
  
— Работайте, — бросил я, возвращаясь к котлу. — Кто бы там ни был, раненые важнее.
Дверь распахнулась.
Первым вошёл Ярослав. Кольчуга забрызгана бурым, шлем зажат под мышкой, правая рука лежит на рукояти меча. Он молча обвёл кухню цепким взглядом и прошёл к дальней стене, привалившись плечом к косяку у чёрного хода. Позиция, с которой просматривалось всё помещение и оба выхода.
Наши глаза встретились и он едва заметно кивнул, предупреждая о важных гостях.
Следом вошёл посадник.
Михаил Игнатьевич смотрелся на моей кухне как боярин в кузнице. Соболья шуба до пят, расшитый серебром кафтан, тяжёлые перстни на пальцах. Седая борода аккуратно подстрижена клинышком, холодные умные глаза привыкли к тому, что перед ними склоняют головы. Он остановился посреди помещения, оглядывая клубы пара, охапки трав на столах, лужи воды на полу.
Потом его взгляд остановился на мне.
Я стоял над бурлящим котлом, грязный, потный, с руками по локоть в зелёной травяной жиже. Белый китель превратился в тряпку, волосы прилипли к вискам, и пахло от меня наверняка не розами.
Посадник ждал, что я поклонюсь. Или хотя бы оторвусь от работы, выпрямлюсь, изображу почтение.
Я отмерил три капли красной эссенции, уронил их в котёл и помешал варево длинной деревянной ложкой. Жидкость вспыхнула рубиновым, и по кухне поплыл резкий травяной запах.
— Не стойте в проходе, Михаил Игнатьевич, — сказал я, не поднимая головы. — Там люди с водой и тряпками бегают, собьют ещё. Либо помогайте таскать, либо к стене отойдите.
Повисла тишина.
Варя охнула и прижала ладонь ко рту. Тимка выронил полено, и оно покатилось по полу с глухим стуком. Матвей застыл на месте, переводя взгляд с меня на посадника и обратно.
Желваки на скулах Михаила Игнатьевича дрогнули. Он медленно повернул голову и посмотрел на Ярослава — тот стоял у стены с совершенно безмятежным лицом, словно не слышал ничего интересного.
Посадник снова посмотрел на меня. В его глазах плясал холодный огонь, но голос прозвучал ровно:
— Ты понимаешь, что я могу с тобой сделать?
Я отложил ложку и вытер руки чистым рушником. Не торопясь, тщательно — палец за пальцем. Пусть подождет.
— А что вы можете, Михаил Игнатьевич? — я поднял взгляд и криво усмехнулся. — Наградить? Или наказать за то, что мы вашу работу сделали?
Я кивнул в окно, где мелькали вояки гарнизона.
— Доблестный гарнизон, я погляжу, как раз к шапочному разбору подоспел. Доспехи-то как натирали — блестят, глаз не оторвать! Жаль только, парада не будет. Зрители устали, да и трупы вид портят.
Посадник побагровел.
— Ты забываешься, Александр! — рявкнул он. — Ты собрал вооруженную банду в черте города! Это бунт!
— Это не банда, — отрезал я, убирая усмешку с лица. — И уж тем более не войско.
— Нет? — процедил он, сжимая кулаки. — А что же это?
— Это мои друзья и соседи. Те, кто не сбежал, а встал плечом к плечу, пока ваши «блестящие» солдаты спали в казармах.
Я шагнул ближе, глядя ему в глаза.
— А что до лазарета… Взгляните сами. Там, на полу, вперемешку лежат слободские мужики, ваши стражники и посадские дураки, которых Демид бросил подыхать, когда дело пошло не по его плану. Я лечу всех без разбора. Своих, чужих — плевать. Сейчас для меня нет врагов, есть только раненые.
— Благородно, — сказал он наконец, не оборачиваясь.
— Практично. Мёртвые враги воняют. Живые — запоминают, что их могли добить, но не стали.
Он обернулся, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на интерес. Посадник переоценивал меня. Пересчитывал расклад.
— А вот где была ваша стража, когда нас резали, — добавил я, — вопрос интересный.
Желваки на его лице снова заходили под кожей.
— Ломов был здесь.
— Ломов был здесь с дюжиной ребят. Против полусотни головорезов. Один к четырём, Михаил Игнатьевич. И он держался, пока конница Ярослава не ударила в спину посадским. А где были остальные? Где был гарнизон? Где были ваши сотни?
Посадник молчал. Я видел, как багровеет его шея над воротником кафтана, как сжимаются кулаки.
— Гарнизон опоздал, — продолжал я ровным голосом. — И я оправдываться не собираюсь. Нас пришли убивать. Толпа отморозков с ножами и кистенями, посреди ночи. Что я должен был делать — ждать, пока ваши люди соизволят явиться? Дать себя зарезать?
— Ты мог послать за помощью.
— Послал Ломов, а мы в окружении были. И мы дрались сами. Чем было. И выстояли.
Я подошёл ближе. Посадник был выше меня на полголовы, но сейчас это не имело значения. Здесь, на моей кухне, среди запаха трав и стонов раненых за стеной — хозяином был я.
— Так что самоуправство — это громкое слово, Михаил Игнатьевич. Я бы назвал это самообороной или выживанием. Называйте как хотите.
Мы стояли друг напротив друга, и воздух между нами звенел от напряжения. Я знал, что играю с огнём. Посадник — не Демид, его не победишь в уличной драке. Он будет помнить каждое слово, копить обиду, ждать момента.
Но и прогибаться я не собирался. Прогнёшься раз — сядут на шею навсегда.
У дальней стены Ярослав стоял неподвижно, скрестив руки на груди. Молчал. Наблюдал. Одно его присутствие говорило посаднику: этот повар не один. За ним сила, с которой придётся считаться.
Холодный нейтралитет. Два хищника, которые не могут друг друга сожрать. Пока не могут.
Молчание затянулось.
Посадник стоял напротив и я по глазам видел — размышляет. Пришёл давить — нарвался на того, кто не прогибается. Теперь ищет выход, чтобы не потерять лицо.
Я решил помочь. По-своему.
— С пехотой вы опоздали, Михаил Игнатьевич. Война кончилась, но грязь осталась.
В его глазах появилась настороженность.
— Там, на площади, куча трупов, — продолжал я, помешивая варево. — Негоже, чтобы в городе мертвецы валялись. Это ваша работа — чистота улиц.
— Моя работа?
— А чья ещё? У меня люди либо раненых лечат, либо сами раненые. А у вас сотня во дворе скучает.
Краем глаза я заметил, как дрогнули губы Ярослава. Едва заметная усмешка — и снова каменное лицо.
— И лекари нужны. Эликсиры кровь останавливают, но резаные раны надо зашивать. Я повар, а не лекарь.
Посадник молчал. Гордость боролась с разумом — я видел это на его лице. Всё, что я говорил, было правдой, и возразить нечего.
— Так может, хоть с этим успеете? С войной опоздали, бывает, но помочь все это убрать — можете. И людям поможете, и покажете, кто тут власть. А то слухи пойдут — посадник проспал, пока Слободку резали, а потом даже трупы убрать не соизволил.
Удар попал в цель. У посадника дёрнулась щека, сжались кулаки. Репутация для него не пустой звук, а я ткнул носом в очевидное: ты облажался, и весь город видел.
Но я давал выход. Приди, помоги, покажи заботу — и часть позора смоется.
Он это понимал и я понимал, что он понимает.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Лекари будут. Повозки тоже.
— И тряпьё для перевязок. У нас уже простыни на бинты пустили.
— Будет.
— Благодарю. Это разумно.
Слово «разумно» повисло в воздухе. Так хвалят ребёнка, который наконец сделал то, что требовали. Он проглотил это вместе с желчью.
Запомнит обязательно мои колкости, но сейчас — кивнул. Сделка заключена.
  
Посадник двинулся к двери, и я уже думал, что разговор окончен, но на пороге он остановился, положив руку на косяк. Помедлил, словно подбирая слова.
— Я пришлю помощь, — сказал он, не оборачиваясь. — Лекарей, повозки, тряпьё. Всё, что просил, но не думай, Александр, что мы теперь друзья.