Бывшие. Ночь изменившая все (СИ)

— Точно не врет? — спрашиваю, наблюдая за клубом дыма, который тут же развеивает ветер.
— Сто процентов, — Скиф победно, по-волчьи ухмыляется. Для него это не работа, а призвание. — Сломался, как гнилая ветка. Про ребенка — чистая правда, даже не знал, о чем речь. Про фабрику… Думаю, тоже. Больше ему нечего было дать.
— Ладно, заканчивай тут. Убедись, что ушлепок жив, и отпусти его.
  
Скиф смотрит на меня с недоумением, его бровь ползет вверх.
— В смысле, отпустить? Он же стукнет Орлову. Поднимет на уши всю шелупонь.
Я делаю последнюю затяжку, тушу огарок о колесо.
— Ну, ты же убедишь его быть послушным, — говорю я уже открывая дверцу машины. Мой тон не оставляет сомнений. — Объясни, что если мы услышим хотя бы шепот о нашей беседе, мы вернемся. И в следующий раз твой «дар убеждения» будет куда менее точечным. Надолго.
Скиф понимающе кивает, в его глазах загорается огонек. Он уже придумывает, как донести эту мыслю до Крота максимально доходчиво.
Сажусь в салон, захлопываю дверь. На секунду закрываю глаза, пытаясь отсечь остатки адреналина и запах крови, который въелся в одежду. Нужно переключиться. Составить план, связаться с Лисом, проверить информацию по фабрике…
Телефон снова вибрирует. Резко, настойчиво. В мозгу сразу всплывает Лис, новая зацепка. Вытаскиваю аппарат, смотрю на экран. Няня
Весь мой напряженный, острый как бритва фокус на мгновение размывается. Поднимаю трубку. Но вместо голоса няни — тихий, робкий шепот, от которого что-то сжимается внутри.
— Папа?
— Да, сынок, я, — откидываюсь на спинку кресла, отгораживаясь от всего этого ада за тонированным стеклом.
— Ты… ты когда приедешь? — слышно, как он немного мямлит, подбирая слова. — Ты же обещал… сегодня поиграть. В машинки. И утром ты не позавтракал со мной!
Я закрываю глаза. Черт. В голове проносится миллион дел: фабрика, Орлов, Алиса. Но этот тихий, доверчивый голос в трубке, перевешивает все. Он единственное, что имеет настоящий, неоспоримый вес в этой жизни.
— Конечно, приеду, — отвечаю я, заставляя себя говорить ровно и спокойно. — Сейчас немного дел доделаю и сразу буду. Жди меня.
— Обещаешь? — он тянет это слово, вкладывая в него всю свою детскую веру.
— Обещаю, вечером поиграем с новой дорогой и машинками.— говорю я, и это, пожалуй, единственное обещание за сегодня, которое я намерен сдержать любой ценой. — Будь умницей, слушайся няню.
— Хорошо. Пока, пап.
— Пока чемпион.
Сбрасываю вызов. Сижу несколько секунд в тишине, глядя в пустоту. Завожу машину. План простой: быстрее разобраться с этим дерьмом и успеть поиграть с сыном перед сном.
  
Глава 18
 
Алиса.
Третий день. Три дня эти стены цвета уныния, этот постоянный запах антисептика, вперемешку с едкой тоской. Три дня я не знаю, где мой сын.
Я сжимаю кулаки на шершавой больничной простыне. Ногтями впиваюсь в ладони, чтобы боль отвлекла от того, что творится внутри. Там кромешная пустота, черная дыра, которая засасывает все: мысли, надежду, способность дышать. Темка… мой мальчик. Где он? Ему страшно? Он плачет? Каждый раз, когда закрываю глаза, я вижу его испуганные глаза, слышу его зовущий голос. «Мама!»
От этого сна нету. Только кошмар наяву. Успокоительные, снотворные — все это горох об стену. Мое тело отказывается отключаться. Оно вместе со мной ищет его, напряжено до предела, и от этого давление скачет, а врачи качают головами, тычут в меня новыми капельницами и не выпускают. Тюремщики в белых халатах.
И тишина. Самая ужасная пытка. Макс не звонит. Ненавижу его. Ненавижу всеми фибрами души. Он — причина того, что мой брат в могиле. Он — причина того, что что моя жизнь кошмар. Но сейчас эта ненависть — мой единственный якорь. А он молчит. И эта тишина пугает меня куда больше, чем его гнев. Потому что если даже он, всесильный и беспощадный Ветер, не может найти Тему… Значит, случилось непоправимое.
Не выдерживаю, снова хватаю телефон с тумбочки. Экран светится в полумраке палаты. Ни пропущенных, ни новых. Снова набираю его номер. Палец дрожит. Я ненавижу эту слабость. Ненавижу себя за это.
«Абонент недоступен».
Бросаю телефон на кровать. Он отскакивает и падает на пол с глухим стуком. Мне все равно. Бессилие подкатывает к горлу комом, горячим и колючим. Хочется кричать, рвать и метать, разбить эту дурацкую палату вдребезги. Но я лишь закрываю глаза и глубже вжимаюсь в подушку, глотая слезы. Плакать — значит сдаться. А я не могу. Я должна быть сильной. Для Темы.
Дверь скрипит. Я не открываю глаза. Знаю, кто это. По легким шагам, по запаху дорогого парфюма, который пытается перебить больничную вонь.
— Алиса? Ты не спишь? — Его голос тихий, заботливый, и от этого мне хочется заорать. Он подходит к кровати. Чувствую его взгляд на себе.
— Я принес тебе свежевыжатый сок. И гранатовый, как ты любишь. Нужно поднимать гемоглобин.
Он пытается быть милым. Полезным. До всей этой жути он мне нравился. Нормальный, стабильный, предсказуемый. Адвокат, помогает людям. Не то, что… Я сама думала, что пора дать шанс. Построить новую жизнь. Настоящую, без теней прошлого.
А теперь его забота душит, как удавка. Он дежурит у моей палаты, как пес у двери. Он смотрит на меня с таким состраданием, что мне хочется швырнуть в него этим гранатовым соком. Я не хочу, чтобы меня жалели. Жалость — это для слабых. А я не слабая. Я через все прошла одна. И сейчас справлюсь. Должна справиться.
— Спасибо, — выдавливаю я, не открывая глаз. — Поставь на тумбочку.
— Тебе нужно поесть, Алиса. Ты почти ничего не ешь. Силы нужны.
— Силы нужны, чтобы найти моего сына, Андрей! А не чтобы жевать эту овсянку! — срываюсь я, и тут же ненавижу себя за эту вспышку. Он не виноват. Он просто пытается помочь.
Слышу его вздох. Умный, тактичный Андрей не знает, что делать с дикой кошкой, загнанной в угол. Он привык к цивилизованным людям, к бумагам, к законам. А здесь — первобытный ужас, с которым не справиться никакими законами.
— Извини, — тихо говорю я.
— Все в порядке, — он гладит меня по руке.
Андрей осторожно садится на край кровати. Пружины слабо скрипнут под его весом. Его рука накрывает мою, холодную, сжатую в кулак. Ладонь теплая, мягкая, и от этого контраста мне хочется выдернуть руку еще сильнее.
— Алис, успокойся, пожалуйста. Так нельзя, — его голос тихий, вкрадчивый, как будто он уговаривает испуганного зверька.
— Как я могу успокоиться? — я пытаюсь высвободить кисть, но он держит, не сжимая, но и не отпуская. Пальцы его мягко обвивают мои. — Мой сын Бог знает где, а я тут лежу, как… как беспомощное растение под капельницей!
Он наклоняется ближе, заглядывая мне в глаза. В его взгляде, та самая жалость, которую я не выношу, смешанная с упрямой уверенностью.
— Все будет хорошо, я обещаю. Полиция работает, они его найдут. Обязательно.
Я фыркаю. Короткий, сухой, безрадостный звук.
— Полиция? — усмехаюсь я, и в горле встает ком. — Если сам Ветер не находит, то что сделает какая-то полиция?
Слово вырывается само, прежде чем я успеваю его поймать. Оно повисает в воздухе между нами, тяжелое и опасное.
— Ветер? — Андрей морщит лоб, его взгляд становится изучающим.
Я отворачиваюсь к окну, где за стеклом безразлично темнеет вечер.
— Забудь. Неважно.
Я не готова раскапывать перед ним свое прошлое. Объяснять, кто такой Максим Ветров на самом деле. Говорить о брате, о той ночи, о своем побеге. Андрей живет в другом, чистом мире. И я не уверена, что когда-нибудь захочу впускать его в свой. Хотя, перед всем этим кошмаром, я допускала мысль, что у нас что-то возможно получится. Он заставлял меня улыбаться. И рядом с ним всегда было спокойно и стабильно хорошо.
  
Андрей улыбается, протягивает руку и гладит меня по щеке.
— Ты такая странная, самая странная девушка в моей жизни.
— Я? Странная? Почему?
— Ты себе не представляешь сколько всего противоречивого сочетается в себе. А этот твой уверенный и решительный взгляд просто сводит меня сума.