Мусорщик с Терры (СИ)

За два с половиной часа состав отдыхающих в «амфитеатре» сменился примерно наполовину. Дошедшие до кондиции граждане убредали из ресторана, как правило, парами, но иногда и целыми группами — продолжать развлекаться либо у себя в номерах, либо в особых комнатах «для медитаций». Их место практически сразу же занимали другие. Временами в зал возвращались те, кто здесь уже был, но ушёл, а теперь вернулся, чтобы закинуться новыми «ощущениями».
  
Чем ближе стрелки часов подходили к полуночи, тем непринуждённее вела себя здешняя публика. Нет, до реальной оргии дело пока ещё не доходило, но кавалеры уже менялись друг с другом дамами, а дамы, соответственно, кавалерами. Разговоры становились всё более громкими, музыка — динамичной, танцы — раскованными, взгляды, бросаемые на окружающих — плотоядными. Стимулирующее горячительное лилось рекой, кое-где ресторанные столики сдвигались в один, и отдельные «отдыхающие», подбадриваемые остальными, уже отплясывали среди тарелок и рюмок что-то вроде канкана и джиги.
Мы с Молли держались особняком, хотя нас неоднократно пытались затащить «в коллектив», и вместе, и по отдельности. По идее, нам следовало давно уже смыться с этого «праздника жизни», но, как на грех, ни одного подходящего кандидата на роль заложника среди гуляющих в ресторане не находилось. Спутница браковала всех, говоря, что они недостаточно для нас хороши и мы ничего от них кроме проблем не добьёмся.
Искина её дотошность нервировала. Все два с половиной часа, что мы здесь находились, он нудел и бурчал мне в мозг, что, мол, моя спутница чересчур привередлива. От его недовольства я только отмахивался, говоря, что она тут, как рыба в воде, поэтому лучше знает, кто нам подойдёт, а кто нет. Хотя, если честно (и признаваться в этом искину мне совсем не хотелось), мне просто нравилось здесь находиться. Слушать, как Молли смеётся над шутками и анекдотами из моего навсегда ушедшего прошлого. Чувствовать, когда мы танцуем, как дрожит у меня под ладонями её тело. Смотреть, как блестят у дамы глаза, когда мы с ней чокаемся наполненными шампанским бокалами…
Нет, кто бы что бы ни говорил, а настоящее удовольствие, как сама она давеча заявила, можно действительно получать «без всей этой нейрохимии». От жизни, от женщины, от немудрёного флирта, от наших шпионских игр, от творящего вокруг безобразия…
— Нашла! — прервала мои размышления вернувшаяся из дамской комнаты Молли и, ухватив меня за руку, потащила опять на танцпол.
— Нашла, — повторила она жарким шёпотом, когда мы весьма органично вли́лись в компанию десятка-другого парочек, обжимающихся около сцены и делающих вид, что танцуют.
— Того, кто нам нужен? Покажешь? — наклонился я к ней и, чтобы не выбиваться из образа, притянув к себе и крепко обняв.
— Обязательно. Но попозже, — Молли обвила мою шею руками (опять же, чтобы не выделяться среди «танцующих») и принялась объяснять. — Девица с розовыми волосами, лет двадцати с небольшим. Мы стояли рядом у зеркала, она болтала по переговорнику, её чип-карта вообще не сканировалась. Такое, я знаю, бывает только у самых важных. Сто процентов, это или дочурка, или племянница, или любовница, или просто ну очень близкая родственница кого-то из шишек. И если я правильно поняла, сюда она даже не заходила и не собирается.
— А куда она собирается?
— В салон для нейро- и -психо, есть тут такой на втором этаже. Хочет там хорошенько закинуться и пробалдеть под виртом всю ночь.
— Всю ночь — это хорошо, — пробормотал я, прикинув расклады. — Когда будем брать?
— Часа через два, через три. Тогда там уже никого из вменяемых не останется, никто ничего не поймёт.
— Согласен. Где будем ждать?
— Ну, нам в любом случае надо в номер вернуться. Следы убрать, подготовиться.
— Значит, уходим отсюда?
— Уходим.
— Прямо сейчас.
— Ага. Только надо прикинуться, что мы уже тоже… того.
— Дошли до кондиции?
— Да. Изнываем от страсти и всё такое.
— Ну, это мы запросто.
— Не сомневаюсь…
Из ресторана мы уходили тем же путём, что входили. Сперва по всё той же ковровой дорожке, уложенной на ступени «амфитеатра». Затем через общий холл мимо невозмутимого и благообразного швейцара-охранника в позолоченном сюртуке. Потом на лифте на третий этаж. А уже из него прямиком по широкому коридору в наш люкс.
Я шествовал гордо, словно патриций в Сенате, с напыщенной до невозможности рожей, одной рукой обнимая «подружку», а другою придерживаясь для равновесия то за стены, то за колонны, то за попадающиеся по дороге предметы навроде высокой вазы с цветами или искусственной пальмы. Молли «пьяно» пошатывалась вместе со мной и «глупо» хихикала.
В лифте, оставшись одни, мы стали немедленно целоваться.
В коридоре между лифтом и номером мы несколько раз останавливались, я лез к ней под платье, она, типа, сопротивлялась, но как-то не очень уверенно, видимо, тоже горя желанием, но пока ещё сохраняя какое-то понимание, что на людях прилично, а что не очень.
Короче, любой, кто смотрел на нас, хоть через следящие камеры, хоть вживую, без всяких подсказок угадывал, что нам нужно и чем мы займёмся, когда доберёмся до номера, а потом до кровати. И, положа руку на́ сердце, он был не так уж далёк от истины.
Чем мы ближе подходили к номеру, тем больше я распалялся в реале. И что любопытно, по реакциям спутницы чувствовал: она тоже вот-вот сорвётся.
Башку мне снесло за два шага до финиша.
Не в силах больше держаться, я резко притиснул Молли к стене, впился ей в губы своим и в тот же миг ощутил, что дама не только отвечает мне тем же, но ещё лихорадочно дёргает мои пуговицы на рубахе и тянет ремень из штанов.
Через секунду код на открытие двери улетел в электронный замок, я пинком отворил её, и мы ввалились в наш номер, вцепившись друг в друга, как в драке, срывая одежду, сплетаясь телами, осыпая друг друга яростными поцелуями в лицо, в шею, в грудь. А потом я подхватил её на руки и потащил в спальню, словно охотник добычу. Оказавшись внутри, я швырнул свою «жертву» под балдахин и, хищно оскалившись, рухнул следом в перины…
  
Глава 23
 
Из «океана похоти и разврата» мы вынырнули спустя полчаса.
Молли, измотанная доне́льзя, откинулась на подушки и восхищённо выдохнула:
— Ну… ты и зверь! Отодрал меня, как последнюю шлюху.
— Это ещё неизвестно… кто кого отодрал, — забулькал я лающим смехом и чмокнул её куда-то «в районе уха».
В ответ она потянулась, как кошка, и прильнула ко мне, по новой обняв и положив голову на плечо.
— Ты даже не представляешь, Реш! У меня уже тысячу лет не было мужчины!
Я усмехнулся:
— Ты, наверное, удивишься, но у меня уже больше двух тысяч лет не было женщины!
— Ну, значит, нам вдвойне повезло, — засмеялась Молли, затем соскользнула с кровати и, завернувшись в цветастую простыню, пошлёпала в ванную.
Дойдя до дверей, она обернулась и погрозила мне пальцем:
— Ты только не уходи никуда. Мы ещё не закончили…
«Гарти, ты здесь?» — спросил я, когда она вышла из спальни.
Подселенец не откликался.
«Гарти⁈»
«Да здесь я. Здесь, — прозвучало в сознании. — Что хотел-то?»
«Спросить хотел».
«Что?»
«Ты подглядывал?»
« Вот ещё! Делать мне больше нечего! — возмутился искин. — Я же уже говорил, что терпеть не могу все эти ваши страсти-мордасти! Поэтому кувыркайтесь, сколько хотите, но без меня. Не вижу, не слышу и всё такое. Доволен?»
«Да, это радует, — не мог я не согласиться с такой постановкой вопроса. — Но мне всё равно непонятно, как ты всё это проделал?»
  
«Что всё?»
«Ну, чтобы не видеть, не слышать и всё такое».
«Как, как… — проворчал подселенец. — Отключился от внешних рецепторов и оставил лишь выход в общую сеть. Ну, чтобы следить за наружными датчиками и сигналкой. А то ведь мало ли что? Вы-то в таком состоянии вообще ни на что осмысленное не способны».