Фартовый (СИ)

Когда стало светлее, я полез в одну из бочек и вытащил листы плотной, хорошей бумаги. Той самой, что приватизировал в канцелярии приюта еще пару дней назад. Разгладил ее на ящике, служившем нам столом.
Парни сгрудились вокруг, вытягивая шеи. Бумага — вещь казенная, серьезная.
Следом я достал из кармана сверток, который передал Грачик. Тяжелый, увесистый. Развернул тряпицу.
  
На грубых досках тускло блеснул свинец. Литеры. Маленькие металлические брусочки с зеркальными буквами на торцах. Они лежали кучкой, пахнущей типографской краской и машинным маслом. Рядом я положил латунный держатель — верстатку и баночку с густой черной краской.
— Это чего? — Упырь протянул руку, хотел потрогать, но я шлепнул его по пальцам.
— Не лапай. Это, братцы, наше оружие. Пострашнее кастета будет.
Выбрав одну литеру, я повертел ее в пальцах, любуясь четкими гранями.
— Спица, — позвал я, не отрывая взгляда от букв. — Иди-ка сюда.
Парень выбрался из своего угла, моргая.
— Чего, Сень?
— Будем, Спица, твоим немцам письмо писать. Привет передавать.
— Письмо? — Спица вытаращил глаза. — Сень, ты чего? Они ж в полицию…
— Не побегут. — Я прижал бумагу к литерам, прокатал сверху рукояткой ножа, как валиком. — Если мы все правильно напишем — не побегут. А побегут — так еще хуже себе сделают.
— Как хозяйку-то звать? — спросил я, набирая новую строку.
— Амалия… — прошептал Спица. — Амалия Готлибовна.
— Готлибовна… — смакуя, повторил я. — Друзей моих обижать нельзя. За это платить надо. Вот мы им счет и выставим. За моральный ущерб и выходное пособие.
Снова склонившись над столом, я начал раскладывать литеры, выстраивая их в ряд.
— Пора платить по счетам, фрау Амалия. Пора платить, — пробормотал я, зажимая первую строчку в верстатке.
Пальцы с непривычки слушались плохо. Свинцовые брусочки были мелкими, скользкими. Я надавил, прокатывая.
— Оп-па! — радостно выдохнул Васян, заглядывая через плечо. — Получилось!
Подняв листок, я обнаружил, что на бумаге красовалось жирное черное пятно, из которого сиротливо торчала буква «А» и какой-то обрубок, похожий на дохлого червяка.
— Получилось, — ехидно передразнил Кот. — Клякса у тебя получилась, печатник.
— Краски много взял, — нахмурился я. — Первый блин комом. Ничего, руку набьем.
Вторая попытка вышла лучше, но читалась странно.
— «АнволбильтоГ»? — по слогам прочитал Сивый, наклонив мощную шею. — Это чего, по-татарски?
— Тьфу ты! — Я хлопнул себя по лбу. — Зеркало же! Литеры надо задом наперед ставить, справа налево. Забыл совсем.
Парни захихикали. Шмыга аж носом хрюкнул от удовольствия.
— Тоже мне, — фыркнул Кот. — А еще нас учить собрался.
— Не ошибается тот, кто ничего не делает, — огрызнулся я, высыпая шрифт обратно на стол и начиная набор заново. — Глядите и учитесь, пока я добрый. Это вам не мешки ворочать, тут головой думать надо.
Ругаясь сквозь зубы, пачкая пальцы в чернилах, я упорно продолжал набирать слова. Парни давали советы один глупее другого. Васян предлагал просто нарисовать череп с костями, чтоб страшнее было.
— Череп — это глупости, — наставительно сказал я, вытирая пот со лба. — Мы люди культурные. Костями пугать не будем. Мы будем… предостерегать. Писать будем вежливо. Чтоб она читала и умилялась, какая мы интеллигенция.
Набирая, я одновременно продумывал текст, проговаривая его вслух:
— «Милостивая государыня». Нет, лучше «многоуважаемая фрау Амалия». Пусть почувствует уважение. «Дошло до нашего сведения, что ваш процветающий магазин…»
— Процветающий! — хмыкнул Спица. — Скажешь тоже. Она за копейку удавится.
— Вот именно. Потому и процветающий. Не перебивай. «…вызывает зависть у лихих людей».
— У кого? — переспросил Шмыга.
— У врагов, дубина. У бандитов. Но пишем красиво — «у лихих людей». Звучит загадочно. Дальше… «Злодеи замышляют учинить погром и разорение Вашей коммерции».
Кот прыснул в кулак.
— Ну ты заливаешь, Сень! «Злодеи», «лихие люди»… Это мы, что ли?
— Тсс! — Я поднял палец, испачканный краской. — Мы — спасители. Мы те, кто предупредил. Пишем дальше самое важное: «Как честный человек, я не могу допустить сего беззакония…»
— Ой, не могу! — Васян согнулся пополам, трясясь от беззвучного смеха. — Честный человек! Сенька — честный! Держите меня семеро!
— А то! — Я сохранял каменное лицо, хотя губы сами расплывались в улыбке. — Самый честный на Лиговке. Не отвлекай. Давайте лучше решим главное. Цена. Сколько с нее возьмем?
— Сто рублей! — жадно выдохнул Спица.
— Ты не наглей, — остудил я его пыл. — Надо сумму подъемную, но приятную.
— Четвертной? — предложил Кот.
— Маловато за наш труд. Давай тридцать. Рубль в день, считай. Для магазина модных товаров — пыль.
И я продолжил набор, тщательно подбирая цифры:
— Цена Вашего спокойствия — 30 рублей в месяц. Сумма малая, но от пожара спасет.
— От пожара? — переспросил Сивый. — Ты ж про погром писал.
— А пожар — это самый страшный эксцесс, — подмигнул я. — Намек тонкий, но горячий.
Работа шла медленно. Буквы то и дело норовили выскочить из держателя, краска мазалась, один раз я перепутал «Б» и «В» — зеркальное отражение сбивало с мысли, пришлось перебирать строку.
Парни уже не смеялись, наблюдали с интересом. На их глазах рождалось чудо — из горсти свинца и черной жижи появлялся Документ.
— И концовочку надо… Душевную, — пробормотал я, глядя на почти готовый набор. — «Жду ответа. Времена нынче темные». И подпись нужна. Весомая.
Занес руку над кассой с литерами, и в голове мелькнула шальная, хулиганская мысль. А не назваться ли… Лениным? Или Сталиным? Представил лицо фрау Амалии, читающей: «Жду ответа, как соловей лета. Иосиф Сталин». Или «С пролетарским приветом, В. И. Ульянов».
Я едва сдержал смешок. Для меня забавно, а для них? Володя Ульянов сейчас в Казани, в марксистские кружки вступает, а Коба Джугашвили вообще в духовном училище псалмы зубрит. Никто юмора не оценит. Подумают еще, что это настоящие фамилии каких-нибудь мелких приказчиков. Глупо. Тут пугать надо неизвестностью, а не историческими личностями, которые еще пешком под стол ходят.
— Ты чего лыбишься? — подозрительно спросил Кот. — Придумал чего?
— Да так, — мотнул я головой, отгоняя мысли о будущем. — Хотел одним страшным именем назваться, да боюсь, не поймут немцы. Рано еще. Подпишемся скромно.
Для финала я выбрал самые крупные литеры:
— С почтением, Ваш Доброжелатель.
С силой прокатав рукояткой по последним строкам, я аккуратно, за уголок, поднял лист.
Текст пропечатался четко, жирно. Немного кривовато, одна строка поехала вниз, а буква «Я» плясала, как пьяная, но в этом был свой шарм. Выглядело жутковато и официально одновременно.
— Ну, как? — Я повернул листок к парням.
Кот поднес свечу поближе и с выражением прочитал то, что только что слышал:
Многоуважаемая фрау Амалія!
Дошло до нашего свѣдѣнія, что Вашъ процвѣтающій магазинъ вызываетъ зависть у лихихъ людей. Злодеи замышляютъ учинить погромъ и разореніе Вашей коммерціи.
Какъ честный человѣкъ, я не могу допустить сего беззаконія. Предлагаю Вамъ надежную охрану отъ любыхъ эксцессовъ.
Цена Вашего спокойствія — 30 рублей въ мѣсяцъ. Сумма малая, но отъ пожара спасетъ.
Жду отвѣта. Времена нынче темныя.
Съ почтеніемъ, Вашъ Доброжелатель.
— Сильно, — уважительно кивнул Кот. — И вроде не угрожаем, а мороз по коже. От пожара спасет… Тонко.
— А главное — почерка нет, — добавил я, любуясь своей работой. — Пусть хоть в лупу разглядывают. Шрифт типографский, стандартный. — Ну что, фрау Готлибовна, — усмехнулся я. — Готовьте ваши денежки. Охрана нынче дорога.
  
Осторожно помахал листком над пламенем свечи, стараясь не подпалить край. Краска сохла медленно, неохотно, блестя жирным глянцем в полумраке сарая.