Фартовый (СИ)

— Через пару дней… — Васян снова задумался, шевеля губами.
— Ну, что думаешь?
Он начал рассуждать вслух, загибая пальцы:
— Если я уйду, доступа во двор у меня уже не будет. Днем там народ толчется, не сунешься. А на ночь конюшни запирают, там засов крепкий…
Он почесал затылок, сдвинув шапку на лоб.
— Хотя… Сторож там… Если подгадать, когда он в сторожке зальет глаза… Да через забор махнуть…
  
Парень глянул на меня уже с азартом.
— Провернуть можно будет. Хоть и непросто.
— Вот и займись этим сегодня, — подвел я итог. — Подготовь почву. Пути отхода. Приглядись: может, там глуховский замок где на калитке… Верни коня, сделай вид, что ты честный работяга, получи расчет и вали. А через два дня мы вернемся. И заберем коняшку!
Васян широко улыбнулся и хлопнул меня по плечу так, что я чуть не рухнул в грязь.
— Голова ты, Сенька! Золотая голова!
Кот спал на ходу, ухватившись за борт телеги, и периодически клевал носом в кучу хвороста. Упырь шагал так же. Шмыга устроился сверху на возу, зарывшись в лапник, оттуда торчал только его грязный нос. Даже двужильный Сивый, и тот спотыкался на ровном месте, бормоча проклятия в адрес питерской погоды.
Васян, окрыленный мечтой о собственном извозе, держался бодрее всех, хотя и у него глаза были красные, как у кролика.
— Сень, а прятать-то куда? — спросил он, нарушая тишину. — Конь не иголка.
— Далеко ходить не надо. — Я кивнул вперед, туда, где за туманом уже угадывались очертания здания. — В приюте.
— В приют⁈ — Васян аж споткнулся. — Ты че, Сень?
— Не в сам приют, дурья башка. Дом-то этот чей был до приюта?
— Князя Шаховского, — буркнул Васян.
— Вот именно. Дом под приют отдали, это понятно. А службы? Помнишь, на задах каретный сарай каменный стоит? Пустой.
— Ну? — насупился Васян. — Там же руины. Стены одни да крыша дырявая.
— Вот туда и определишь скотину. Стены там крепкие, каменные, с улицы не видать. Крыша хоть и худая, но есть, от дождя укроет. Ворота перекосило, но мы их поправим. Натаскаешь сена, дверь заложишь — и будет у тебя личная конюшня. А уж с начальством я решу.
— Дело, — просветлел Васян.
Мы свернули в переулок. Лошадь фыркнула.
— Теперь по приметам. — Я ткнул пальцем в бок мерина. — Животина приметная. Гляди: звездочка во лбу белая, на ногах чулки. Любой городовой по ориентировке срисует за минуту.
— И чего? — Васян испуганно глянул на своего любимца. — Красить?
— Замажем. Главное — паспорт.
— Какой паспорт? — проснулся Кот, чуть не упав под колесо. — У лошади?
— На жопе паспорт. — Я указал на выжженное клеймо. Буква «П», заключенная в подкову. — Прохоров. Знак. Его не смоешь.
— И че делать? — тоскливо спросил Упырь. — Новым железом жечь?
— Не надо железом. — Я усмехнулся. — Костя, студент наш, рассказывал про камень такой — ляпис. Адский камень называется. В аптеке продается. Если им по мокрой шкуре провести — он выжигает почище огня, до черноты. Химия, мать ее.
— Адский камень… — с уважением протянул Шмыга с вершины воза. — Звучит жутко.
— Мы ему эту букву «П» подправим. — Я пальцем провел в воздухе. — Перекладину снизу подрисуем — станет О или квадрат. Сверху чуть шерсть подкрасим — и поди разбери, чей конь. Был Прохорова, стал… Огурцова. Или приюта князя Шаховского. Или — вообще ничей.
Парни переглянулись. Мой авторитет, подкрепленный умным словом «ляпис», явно подрос.
— Ну ты голова, Сенька… — хмыкнул Сивый.
— Это еще не все. — Я остановился и внимательно, с недобрым прищуром, посмотрел на Васяна.
Здоровяк был колоритный. Косая сажень в плечах, рожа рязанская, простая, как пятак, и, главное, рыжая шевелюра, выбивающаяся из-под картуза. Такого увидишь раз — запомнишь на всю жизнь.
— Чего ты так смотришь? — попятился он, почуяв неладное. Лошадь тоже остановилась, почуяв тревогу хозяина.
— Тебя, друг мой ситный, тоже в покрас сдавать придется.
— Чего⁈ — Василий аж поперхнулся. — В смысле?
Кот, окончательно проснувшись, захихикал:
— Чего, Сень? В черный его? Как арапа?
— Не, в черный не пойдет, — серьезно ответил я. — У него рожа слишком русская. Будем делать из него немца. Или чухонца.
Я повернулся к Васяну:
— Ты, Васян Приютский, парень видный. Как пожарная каланча. А нам надо, чтоб тебя не узнали. Краситься будешь.
— Не буду! — уперся Васян, хватаясь обеими руками за шапку, будто я сейчас начну его стричь. — Засмеют же! Житья не дадут!
Вся компания, забыв про усталость, покатилась со смеху. Даже Шмыга на возу затрясся, шелестя ветками.
— Представляю Васяна белым! — ржал Упырь, держась за живот. — Чисто ангел! Только с кулаками пудовыми!
— Не, он будет как этот… принц Бова! — поддакнул Кот. — Ваше благородие, подайте на пропитание, я принц датский, только рожей не вышел!
— Цыц, жеребцы! — цыкнул я, хотя самому было смешно. — Васян, дело серьезное. А так — пергидролем тебя вытравим, станешь блондином. Мать родная не узнает.
— Пер… гид… чем? — с ужасом переспросил Васян.
— Водица такая. Едкая. Жечь будет, зато эффект налицо. Выбирай: или ты рыжий и в кандалах, или белый и на воле, при лошади и барышах.
Васян посмотрел на нас, на унылого мерина, на меня.
— Сень… ну, может, просто подстричься? Налысо? — с надеждой спросил он.
— Налысо ты еще приметнее будешь. Нет, брат. Только блонд. Блондины, говорят, барышням больше нравятся. Станешь первым красавцем на Лиговке.
— Ой, не могу! — простонал Сивый, вытирая слезы. — Я хочу это видеть!
— Все, решили, — отрезал я, давя улыбку. — Завтра идем в аптеку за химией. А сейчас — навались, ворота уже видно. Ипатыч, поди, снова дрыхнет.
Васян тяжко вздохнул, пнул камешек сапогом и побрел дальше, бормоча под нос:
— Блондин… Тьфу ты, срамота… Лучше б я дрова колол.
Но поводья из рук не выпустил.
В приюте уже кипела жизнь. Двор был полон: и мелюзга, и старшие.
Ипатыч, уже проснувшийся окончательно, встречал нас как родных. Он аж расцвел, завидев телегу. Еще бы — ночью крупа приехала, а теперь еще и дрова. Живем!
— О, кормильцы! — засуетился он, широко распахивая створки. — Заезжай, заезжай!
Телега с грохотом вкатилась на брусчатку. Лошадь фыркнула, косясь на галдящих детей.
На крыльцо высыпали воспитанники. Спица, Грачик, Даша — все тут. Смотрели они на нас с недоумением. Картина маслом: пятеро грязных, невыспавшихся оборванцев пригнали кучу мусора.
— Эт че такое? — скривился долговязый парень. — Сенька, ты теперь помойщиком заделался? Хлам какой-то приволок.
По толпе пробежал смешок.
— Дрова это, — хрипло сказал я, спрыгивая с подножки телеги. Ноги отозвались тупой болью. — Топить чем будете, умники? Паркетом?
— Сами этот мусор и таскайте, — фыркнул кто-то. — Нам мараться негоже.
Тут я почувствовал, как внутри закипает раздражение. Мы всю ночь горбатились, рисковали свободой, мерзли в ледяной воде, чтобы эти дармоеды жрали кашу в тепле. А они носы воротят.
— А ну цыц! — рявкнул я так, что вороны с вяза сорвались. — Слушать команду! Старшие — к телеге! Дрова — в дровяник, живо! А остальное в кладовку.
Толпа загудела, но с места никто не сдвинулся.
— Ты нам не указ. Ты тут никто.
Это было ошибкой.
Сивый, который хотел спать еще больше меня и у которого нервы были натянуты как струна, молча шагнул вперед. Короткий замах — и звонкая оплеуха развернула говорящего на месте. Парень охнул, хватаясь за щеку.
— Тебе че сказано, баклан? — тихо, но страшно спросил Сивый. — Глухой?
Васян, до этого мирно державший лошадь, отпустил поводья и шагнул к остальным бунтовщикам. Он просто встал, нависая над ними, и хрустнул костяшками пальцев. Глаза налились кровью.
  
— Еще кто-то вякнет? — спросил он басом. — Или работаем?
Желающих спорить резко поубавилось. Демократия закончилась, началась диктатура пролетариата. А Жиги здесь не было, чтобы возглавить бунт.