Фартовый (СИ)
— Взяли! — скомандовал я.
Работа закипела. Под чутким руководством Сивого и тяжелым взглядом Васяна приютские потянулись к телеге. Дрова и ветки полетели в сарай.
Ипатыч стоял в сторонке, опираясь на метлу, и мудро не вмешивался.
Когда верхний слой маскировки растащили, показались мешки, укрытые рогожей.
— Мешки в кладовку. Живо!
Пока парни, кряхтя, тащили добро под надзором Ипатыча, на крыльце появилось начальство.
Дверь парадного входа отворилась, и вышла целая делегация. Владимир Феофилович в неизменном сюртуке. Рядом Варя и начальница женского отделения, сухая дама с поджатыми губами.
Владимир Феофилович поправил пенсне и строго оглядел суету во дворе.
— Арсений! — позвал он, спускаясь по ступеням. — Что здесь происходит? Откуда этот шум? И… откуда сие богатство? Позволь спросить, юноша, каков источник сего благодеяния? Уж не криминального ли он характера? Вид у вас, прямо скажем, разбойничий.
Начальница женского отделения поджала губы еще сильнее:
— Безобразие. Развели тут двор чудес. Лошадь во дворе!
— Обижаете, — развел я руками. — Все честно. Прикупил по случаю. На барже списывали некондицию, за копейки отдавали. Грех было не взять.
— Некон… что? — не понял воспитатель.
Черт. Кажется, нет тут такого слова.
— Подмочка это, — пришел вдруг на помощь Сивый.
— Вот-вот, подмочка, — тут же подхватил я. — А откуда у них — я не ведаю, накладные не спрашивал. Мы люди маленькие.
Владимир Феофилович покачал головой. В его глазах читалась смесь надежды и глубокого скепсиса.
— По случаю… — вздохнул он. — Ох, Арсений. Смотрю я на тебя, и сердце болит. Нам надо серьезно поговорить.
— Обязательно поговорим, Владимир Феофилович, — перебил я его, чувствуя, что еще минута этой проповеди — и начну разговаривать на великом и могучем, но исключительно матом! — Честное слово. Вот прямо всю душу вам изолью. Но потом.
Тут я покачнулся, схватившись за борт телеги.
— Видите, с ног валюсь. Всю ночь грузили, чтоб сироты не мерзли и в миску было чего положить. Имею я право на отдых?
Учитель смягчился.
— Ну, ступай… — махнул он рукой. — Но разговор не отменяется. Вечером зайди ко мне.
— Зайду! — ответил я, с облегчением поворачиваясь к своей банде.
— Все, шабаш. Васян — коня в стойло. Остальные — отдыхать. Я — тут пока буду.
Парни тут же растворились. Васян, взяв лошадь под уздцы, повел ее к воротам.
А я, наплевав на приличия и косые взгляды, поплелся в приют.
В дортуаре было тихо — все ушли на завтрак. Дополз до своей старой койки — и рухнул, даже не раздеваясь.
Запах казенного белья показался мне ароматом райских кущ.
«Все, — мелькнула последняя мысль, перед тем как сознание погасло. — Мы это сделали. Теперь — спать».
Глава 4
Глава 4
Проснулся я от того, что желудок требовал провизии.
Разлепил глаза. Тело затекло, мышцы ныли так, будто меня всю ночь били палками, но свинцовая тяжесть недосыпа ушла. Голова была ясной.
Сел на койке, потирая лицо. В дортуаре было пусто. За окном висела привычная питерская хмарь — низкие серые тучи. Понять по этому небу, сколько времени, было решительно невозможно. То ли полдень, то ли вечер. Но, судя по тишине в коридорах, обед уже давно миновал.
Живот снова заурчал. Потянув носом воздух, я замер. Пахло… Нет, не привычной кислой капустой и не пустой похлебкой. Пахло кашей. Настоящей, распаренной гречкой. Этот запах в приюте был сродни аромату французских духов в казарме.
Встав, я поплелся на запах. Ноги сами вынесли меня к кухне. Оттуда слышались девичьи голоса и звон посуды. Я заглянул в приоткрытую дверь. У огромной печи суетились девчонки из старших. Командовала парадом Даша. Раскрасневшаяся от жара, с закатанными рукавами линялого платья, она ловко орудовала ухватом, вытаскивая из чрева печи противень.
— Не зевай, Катька! — командовала она. — Подкладывай, пока жар не ушел.
На столе уже стояли миски, накрытые полотенцами.
— Бог в помощь, хозяюшки, — хрипло сказал я, переступая порог. Девчонки вздрогнули и обернулись. Увидев меня, притихли.
Даша выпрямилась, вытирая руки о передник. Она смутилась, опустила глаза, но тут же взяла себя в руки.
— Ой… Сеня. Арсений. Проснулся?
— Как видишь. Живот разбудил.
— Обед прошел давно. — Даша улыбнулась уголками губ, и я заметил, что, несмотря на одежду и усталость, она довольно миловидная.
— Но мы тебе оставили. Знали, что проголодаешься. Она метнулась к печи, достала глиняный горшок, укутанный в тряпье, чтоб не остыл.
— Садись, — кивнула она на лавку у стола.
Я не заставил себя упрашивать. Уселся за грубо сколоченный стол. Даша поставила передо мной глубокую миску, до краев наполненную дымящейся кашей. Сверху положила две пустышки — простые лепешки из муки и воды, испеченные тут же, на печи.
— Гречка… — вдохнул я аромат. — Царская еда.
— Ешь, — тихо сказала она, присев напротив и подперев щеку рукой. — Она с наваром.
Зачерпнув ложкой, отправил порцию каши в рот. Вкуснотища! Разваренная, мягкая крупа, в которой действительно чувствовался привкус чего-то мясного. Не само мясо, конечно, но будто кость варили или жир добавили. Это казалось пищей богов.
— Откуда роскошь такая? — спросил я с набитым ртом. — Мясом пахнет.
— Так костей мозговых прикупили немного, — пояснила Даша.
Я наворачивал кашу, чувствуя, как тепло разливается по жилам, возвращая силы. Даша тем временем налила мне в кружку какого-то варева из большого медного чайника.
— Чай? — поинтересовался я.
— Скажешь тоже, чай… — вздохнула она. — Травы это. Мята, лист брусничный, иван-чай. Пей, он полезный.
Я отхлебнул. Горячо, пахнет сеном и летом.
— Вкусно, — честно сказал я, закусывая пресной лепешкой. — У тебя, Даша, руки золотые. Из ничего пир горой устроила.
Она вспыхнула, опустила ресницы, теребя край передника.
— Спасибо, Сень.
— Мне-то за что? Это тебе спасибо. Накормила, обогрела.
Даша вдруг подняла на меня глаза. В них стояли слезы.
— Нет, Сень… Это тебе спасибо. Тебе.
Голос ее дрогнул, наполнился эмоциями, которые она, видимо, долго держала в себе.
— Ты не бросил нас. Помогаешь. Вот… — Она обвела рукой кухню, указывая на мешки в углу, на горшки. — Муку привез. Гречку. Дрова… Мы ж видели, сколько вы натаскали. И денег ты Владимиру Феофилактовичу даешь, я знаю…
— Ну, тихо, тихо. — Я отложил ложку, чувствуя себя неловко. — Чего сырость развела? Делаем, что можем.
— Ты не понимаешь, — горячо зашептала она, подавшись вперед через стол. — Раньше как было? Каждый сам за себя. А теперь… — Она шмыгнула носом. — Есть, конечно, кто ворчит. Завидуют или боятся. Говорят, что ты бандит и нас под монастырь подведешь. Но многие… многие благодарны, Сень. Просто сказать боятся. А кашу сегодня ели — так все добавки просили. И малышня сытая.
— Ладно, Даш. — Я снова взялся за ложку, скрывая смущение. — Будет вам и чай, и сахар. Дай срок.
— Верим, — просто сказала она. — Ешь давай, пока горячее. Тебе силы нужны.
И пододвинула мне еще одну пустышку.
Доев, я демонстративно, со смаком облизал деревянную ложку до блеска, словно кот, добравшийся до сметаны. Перевернул ее, посмотрел на свет — ни крупинки не осталось.
— Ну, спасибо, хозяюшки. — Я с чувством приложил руку к животу и встал из-за стола. — Уважили. В жизни такой каши не едал, честное благородное. Не каша — амброзия! Даже у губернатора на приемах, поди, так не кормят.
Девчонки зарделись, зашушукались, толкая друг друга локтями. Кто-то хихикнул в кулак, пряча смущение. Даша вообще стала пунцовой, как маков цвет, но улыбку сдержать не смогла. Понравилось им. Доброе слово и кошке приятно, а уж сиротам, которые кроме тычков ничего не видели, и подавно.
— Кушай на здоровье, Сеня, — тихо сказала она, убирая пустую миску. — Заходи еще, завсегда накормим.