Фартовый (СИ)

— Обязательно, — подмигнул я. — Теперь меня отсюда палкой не выгонишь.
Покинув теплую, пахнущую хлебным духом кухню, я вышел в прохладный коридор. Сразу стало зябко, но настроение поднялось. Желудок был полон, в теле появилась приятная тяжесть, а в голове прояснилось. Жить можно. Первый уровень пирамиды Маслоу закрыли, пора переходить к социальным связям. Я вспомнил про обещание. Владимир Феофилактович. Наш моральный компас и по совместительству главная головная боль.
  
Поправив куртку и пригладив пятерней волосы, я направился к кабинету управляющего. Раньше здесь, бывало, сидел Мирон Сергеевич, и мы этот кабинет обходили за версту. Теперь же дверь была приоткрыта. Я деликатно постучал о косяк.
— Разрешите?
Владимир Феофилактович сидел за массивным дубовым столом, который казался для него слишком большим. Перед ним высилась гора бумаг. Он что-то яростно черкал, то и дело макая перо в чернильницу, и вид у него был такой, словно он пытается решить теорему Ферма, а цифры не сходятся. Услышав мой голос, вздрогнул, поднял голову и снял пенсне.
Владимир Феофилактович ничего не сказал, лишь снял пенсне посмотрел на меня. Долго, тяжело, осуждающе. В этом взгляде была не злость, а скорее глубокая печаль человека, который видит, как другой катится в пропасть, и не может подать руки.
Я решил не играть в молчанку.
— Владимир Феофилактович, — начал я с подчеркнутым уважением, слегка склонив голову. — Вы поговорить хотели. Я здесь.
Он тяжко вздохнул, потер переносицу, на которой остались красные следы от оправы.
— Хотел, Арсений… Хотел. Да только есть ли смысл?
Он встал из-за стола, прошелся к окну, за которым висела все та же серая муть.
— Я ведь все понимаю, Сеня. Не слепой. Вижу, как тебе трудно. Ты взвалил на себя ношу, которая и взрослому хребет сломает. Кормилец… — Он произнес это слово с горечью. — Но ты подумал, какой пример подаешь остальным?
Он резко обернулся ко мне.
— Они же смотрят на тебя как на идола! Привез еду… Герой! А какой ценой это добыто? Ты думаешь, они не понимают, что это не заработано честным трудом? Дети чувствуют фальшь лучше нас. Что они подумают? Что так проще? Что можно не учиться, не работать, а просто пойти и… взять?
Учитель сжал спинку стула так, что костяшки побелели.
— Что с ними будет потом, когда они выйдут за эти ворота? Пойдут громить лавки? Сядут в тюрьму? Ты об этом думал? Нужно быть аккуратнее, Арсений. Ты сейчас не просто себя губишь — ты души их калечишь.
Я слушал молча, не перебивая. В чем-то он был прав. Педагогика Макаренко в чистом виде, только Макаренко у нас нет, а есть бывший бандюган в теле подростка.
— Каждый сам свою судьбу решает, Владимир Феофилактович, — спокойно ответил я. — И сам за себя ответит. Как там в Писании? Пути Господни неисповедимы. Может, для кого-то мой пример — это шанс не сдохнуть с голоду в подворотне.
— Ох, не богохульствуй. — Он устало махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Пути Господни… Скоро зима, Сеня. Вот что страшно. Дров ты привез — спасибо. Крупа есть — поклон тебе. Да и денег подкинул. Страшно жить, не зная, будет ли завтра чем печи топить. И как оно повернется… Может, нас всех разгонят к Рождеству.
Я хмыкнул, поудобнее устраиваясь на жестком стуле.
— Разгонят — это вряд ли. Мы еще повоюем.
— Чем воевать-то? — грустно усмехнулся он. — Прошениями? Я их сотни написал. Везде отказ. Благотворительные общества нос воротят…
— Есть у меня одна идейка, Владимир Феофилактович, — вкрадчиво произнес я. — Как все устроить.
Учитель посмотрел на меня с сомнением, но и с искоркой надежды и немым вопросом.
— Никакого криминала, — твердо сказал я. — Я думаю, как найти нам попечителей. Но не абы кого, чтоб пятак бросили и забыли. А настоящих. Серьезных людей. И сделать это так, чтобы вы, Владимир Феофилактович, директором стали.
Он замер.
— Я? Директором? Сеня, ты бредишь. Если придет серьезный попечитель, он первым делом поставит своего управляющего. Да и… отказались все. Никому мы не нужны. И надежды, что казна примет приют в следующем году, никакой.
— Отказались, потому что просили вы неправильно, — жестко сказал я. — Жалости просили. А надо по-другому.
Я встал и подошел к столу.
— Владимир Феофилактович, у меня к вам просьба. Припомните-ка всех значимых меценатов в городе. Тех, кто темой сиротской занимается или просто благотворительностью грешит, чтобы орден получить или в газете промелькнуть.
— Зачем?
— Надо. Напишите список. Имена, кто они такие, чем дышат. Если адреса есть — вообще замечательно. Купцы, промышленники, вдовы богатые, которые грехи замаливают. Всех пишите.
Учитель смотрел на меня как на умалишенного.
— Ты хочешь к ним пойти? Тебя даже на порог не пустят, Арсений! Вышвырнут за шкирку.
— Это уже моя забота — как войти и что сказать, — усмехнулся я. — Вы пишите. Идея есть, но она пока сырая. Покумекать надо, как все обставить. Сценарий прописать, декорации расставить… Как в театре. Но если выгорит — будет у нас и уголь, и хлеб с маслом, и вы в директорском кресле с жалованьем.
Владимир Феофилактович покачал головой, но руку к бумаге потянул.
— Авантюрист ты, Сеня… Ох, авантюрист.
— Какой есть, — развел я руками. — Других нет. Пишите, Владимир Феофилактович. Время — деньги.
Он вздохнул.
Я удовлетворенно кивнул. Лед тронулся. Осталось только придумать, как заставить этих толстосумов раскошелиться на кучку оборванцев. Но опыт подсказывал: нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики… или грамотные пиарщики.
Выйдя от директора, я направился к ученическим классам. В одном из них Варя сидела у окна, ловя скудный серый свет, и штопала чью-то рубаху. Увидев меня, она отложила иголку.
— Ну как? — спросила она. — Выспался?
— А то, — ухмыльнулся я и подмигнул. — Слушай, Варь. Зингеры ты так и не попросила достать? Даже не пыталась?
Варя фыркнула, смешно наморщив нос.
— Боюсь, не работала я с ними, сломаю еще, потом греха не оберешься.
— Не сломаешь, — отрезал я. — Техника должна работать, а не ржаветь. Если мы хотим не только дырки латать, но и на продажу что-то шить, руками много не сделаешь. Мы же говорили.
Варя лишь опустила лицо к полу, ничего не ответив.
— Жди здесь.
Я развернулся и снова пошел к кабинету директора, но заходить не стал, поймал Владимира Феофилактовича в дверях — он как раз собирался куда-то.
— Погодите, еще вопрос на засыпку. Где те швейные машинки, про которые вы поминали? Которые от прежних времен остались?
Учитель остановился, рассеянно моргнул.
— Машинки? Ах да… Зингеры. Так в подвале они, Арсений. Только боюсь, они в плачевном состоянии. Ипатыча спроси, у него ключи.
Ипатыча я нашел во дворе, он как раз руководил укладкой наших дров. Услышав про подвал, заворчал, но связкой ключей загремел и повел меня вниз.
— И чего тебе неймется… — бубнил он, отпирая тяжелую, обитую железом дверь, ведущую в подземелье. — То ночью разбудят, то в подвал тащат. Там сыро, крысы…
Мы спустились по стертым каменным ступеням.
Пахнуло затхлостью, плесенью и старым кирпичом. Ипатыч зажег фонарь, и желтый свет выхватил из темноты сводчатые потолки.
Я присвистнул.
Подвал был огромен. Высокие потолки, кирпичная кладка — на века строили. И при этом — практически пуст. В одном углу горой лежали какие-то старые доски, в другом — сломанная мебель.
«Ни хрена себе площади простаивают. Тут же квадратов двести, не меньше! Сухо, если проветрить. Сюда бы вход отдельный с улицы прорубить — и хоть склад делай, хоть мастерские, хоть кабак открывай. Сдавать в наем — золотое дно!»
  
Я сделал в памяти жирную зарубку: «Разобраться и с этим».
— Вон они, страдалицы. — Ипатыч посветил в дальний угол.
Там, накрытые гнилой мешковиной, стояли два силуэта.
Я сдернул тряпку.
Это были они. Легендарные Зингеры на чугунных станинах с литым узором. Тяжеленные, монументальные, как памятники индустриализации. Деревянные столешницы рассохлись, лак облупился, на черных боках самих машинок проступили рыжие пятна ржавчины. Но золотые буквы Singer все еще гордо блестели сквозь пыль.