Маньчжурский гамбит (СИ)
— Исключено, — спокойно ответил я, — Решение принято. И да, я чётко осознаю, во что ввязываюсь. Именно поэтому, Соломон Маркович, мне нужно оружие. Много оружия. Армейские винтовки, револьверы, маузеры. И столько патронов, чтобы хватило на маленькую локальную войну. Вы абсолютно правы, она непременно приключится. Пока господа из разных конфессий не признают во мне равного. Сумма, которую дадите мне за диадему, будет поделена на две части. Ее стоимость действительно велика. Обещанную сумму я отдам Хлынову, остальное — потрачу на обеспечение безопасности своих людей. Вас лишь прошу дать имя и адрес надёжного человека. Который мог бы удовлетворить мой запрос.
Соломон Маркович тихо хмыкнул. Задумался. По всему выходило, даже если меня сожрёт какой-нибудь местный синдикат, Блаун все равно останется в выигрыше. И это реально так.
Я не имел возможности оценить полную стоимость диадемы. Видел ее мельком, когда Арина отдала драгоценности Тимофею, а тот спрятал их туда, где лежит сабля. Но даже беглого взгляда мне хватило, чтобы понять, вещица стоит очень сильно до хрена.
— Хорошо, — наконец, изрек Соломон, — Едем к вашей диадеме. Если все так, как вы говорите, будут вам и деньги, и адрес, и имя надежного человека.
Мы вышли из ресторана в роскошный холл. Швейцар услужливо подал мне тяжелую шубу, Тимофей накинул свою шинель, Соломон облачился в добротное каракулевое пальто.
До товарной станции на Восьмой ветке мы добрались на извозчике. Достаточно быстро. Этот вид транспорта сегодня подходил больше, чем рикши.
В тупике было непривычно тихо. Люди сидели по вагонам, грелись. Только несколько мужчин патрулировали периметр.
Петр Селиванов, завидев меня в компании незнакомого господина и Тимохи, тут же отчитался, что на вверенной ему территории все тихо. Народ накормлен и даже спокоен. Кроме няньки Арины и Анастасии Прокиной. Хотя те сегодня ведут себя более адекватно. Истерики, рыдания и слезы закончились.
Пока я слушал отчет Петра, Соломон с интересом изучал нашу «базу». Судя по выражению лица, еврей оценил ее достаточно высоко.
Мы с Тимофеем поднялись в первый вагон. Блаун двигался следом. Всех, кто был в штабе, пришлось попросить выйти. Не могу сказать, что это обрадовало баронессу Корф. Она даже попыталась что-то пискнуть об обеденном отдыхе. Но тут же получила тихий совет от мужа — проследовать на улицу и подышать свежим воздухом. Остальные выбрались на улицу без пререканий.
Едва вагон опустел, я кивнул Тимофею. Вахмистр молча подошел к своему углу, запустил руку глубоко под наваленную солому и старое тряпье. Вытащил оттуда плотный, засаленный холщовый сверток, перевязанный суровой ниткой. Тот самый, который еще утром покоился на груди у Арины.
Тимоха протянул его мне. Я передал Соломону.
— Смотрите. Только здесь темно. Идемте к печке.
Ростовщик взял сверток так бережно, словно внутри лежало что-то очень хрупкое. Осторожно развернул. Два перстня и брошь, которые маменька Никиты отдала няньке вместе с главной ценностью, его не впечатлили. А вот диадема…
На нее старый лис уставился, так, будто вся его предыдущая жизнь была только ради этого момента.
Справедливости ради скажу, мы с Тимохой пялились на драгоценную вещицу с таким же восторгом. Перед нами на старой тряпке лежало настоящее произведение искусства.
Тяжелая платиновая основа, выкованная в виде сплетающихся виноградных лоз. И в каждую лозу, в каждый лист всажен изумруд.
Камни были крупными, безупречной огранки. В центре композиции искрился самый большой камешек. Хм… Не камешек. Камнище!
Свет от огня буржуйки преломлялся в гранях, разбрасывая по закопченным стенам вагона десятки зеленоватых искр. Фееричное, ни с чем не сравнимо зрелище. Неимоверная красота.
В теплушке повисла мертвая тишина. Соломон не издавал ни звука. Он покрутил диадему. Поднёс ее ближе к глазам. Прищурился, изучая качество заделки камней и клеймо мастера на внутренней стороне.
Его дыхание стало вдруг частым и прерывистым.
Мы с Тимохой наблюдали за ростовщиком. Я знал, как блестят настоящие изумруды, но прежде, никогда не видел столь огромных и прекрасных камней. Даже на меня диадема произвела неизгладимое впечатление.
Прошло минут пять. Соломон вертел вещицу по всякому. Рассматривал ее, нюхал, только что не лизнул. Наконец, он медленно положил диадему обратно в тряпочку. Завернул. Поднял взгляд.
— Павел Александрович… — голос ростовщика дрожал от восторга. — Это… Это Карл Фаберже. Личное клеймо мастера Михаила Перхина. Работа начала века. Камни чистейшей воды. Центральный изумруд… боже мой, он просто великолепен.
Блаун сунул свободную руку в карман, вытащил платок, вытер лоб. И дело было вовсе не в том жаре который шёл от печи.
— Я старый человек, князь. Мне приходилось видеть много дорогих вещей. Но такое… Вы были правы, эта диадема должна находится к руках настоящего ценителя.
Соломон аккуратно свернул тряпочку, спрятав драгоценное украшение. Протянул его мне.
— Зачем вы показали бедному Соломону это чудо? Теперь я не смогу спокойно спать.
— Спать вы будете отлично, Соломон Маркович, потому что эта вещь будет лежать в вашем самом надежном сейфе, — спокойно ответил я, перевязывая сверток. — Какова оценка?
— Оценка? — Ростовщик усмехнулся. — Ее невозможно оценить в Харбине. Здесь нет покупателей такого уровня. Если везти в Париж или Нью-Йорк… хм…на аукционе за нее дадут… двести, может быть, триста тысяч американских долларов. Безумные деньги.
Я мысленно присвистнул. Да уж, матушка Никиты упаковала сыночка по высшему разряду. С таким капиталом можно не просто выжить, можно купить себе маленький остров.
— Мне не нужны триста тысяч долларов в Париже. Мне нужны японские иены здесь и сейчас, — я посмотрел еврею в глаза. — Сто тысяч иен. Семьдесят пойдут на оплату долга Хлынова и его премиальные. Тридцать — на закупку оружия, провианта и оперативные расходы моей общины. Срок займа — год. Процент установите сами, в рамках разумного. Залоговый билет оформляем у Зильбермана вместе с купчей на лесопилку. Согласны?
Соломон задумался. В его голове бешено крутились шестеренки. Он понимал, что берет в залог вещь, стоимость которой перекрывает сумму займа в десятки раз. Если я не верну долг или погибну — он станет сказочно богат. Если верну — получит свои проценты. Беспроигрышная лотерея.
— Согласен, князь, — твердо сказал Блаун. — Под двенадцать процентов. Это по-божески, учитывая риски. Едемте в мою контору. Я выдам вам наличность, положу это… чудо в депозитарий, и отправимся к нотариусу.
Обратная дорога заняла у нас меньше времени. Наверное, потому, что Соломону не терпелось быстрее спрятать диадему в свое личное хранилище, а мне — получить нужную сумму. Буквально через час мы уже вошли в контору нотариуса.
Господин Зильберман, тучный, лысеющий человек с вечно потными руками, действительно оказался неплохим специалистом.
Когда мы с Соломоном прибыли, купец Хлынов уже мерил шагами тесную приемную, изводя себя ожиданием. Увидев нас, он едва не бросился мне на шею.
— Слава тебе Господи, пришли! — запричитал Ефим Петрович. — Я уж думал, у вас изменилось планы, князь. Решил, что вы бросили меня на растерзание…
— Успокойтесь, господин Хлынов, — осадил я купца. — Бумаги готовы?
— Готовы, батюшка, все готовы! Господин Зильберман проект купчей составил, генеральную доверенность выписал. Все по закону, комар носа не подточит!
Мы прошли в кабинет. Зильберман подобострастно раскланялся с Соломоном, предложил нам стулья.
Я внимательно, строчка за строчкой, вчитался в проект купчей. Текст был составлен грамотно, витиевато, с перечислением всех построек, границ земельного участка, количества станков на лесопилке и длины железнодорожного тупика.
В качестве покупателя значился князь Павел Александрович Арсеньев. В качестве поручителя — Соломон Маркович Блаун.
Я поставил свою новую, размашистую подпись. Подделывать старые вензеля юного князя не имело смысла — почерк после тяжелой болезни мог измениться. К тому же, как оказалось, в паспортах Российской империи имелось только описание человека и все. Да и поручительства Соломона было достаточно. Хлынов, трясущейся рукой, расписался следом. Зильберман приложил тяжелую гербовую печать.