СлоноПанк

Григорий Литвиненко… мой дядя Гриша, никуда не торопясь, продолжает:
– Допустим, некто, какой-то могущественный архитектор или сами законы природы не дают сгинуть во тьме времен памятникам культуры. Всё, прежде уничтоженное, возрождается в этом месте. Не сказка ли археолога? Открытие, которого прежде никто не совершал. Сколько тайн, сколько предстоит изучить! Уму невообразимо!
  
Из моей груди вырывается хриплый смех, а профессор иронично покачивает головой. Ради этого всё… ради открытия, которого никто прежде не совершал.
– Уже вижу ваше имя в заголовках газет, – шучу я. Хотя почему шучу? Совершенно ясно, что мне не сбежать из этой западни, а попытка вырваться лишь ускорит расправу. Но всё-таки спрашиваю: – Ладно, профессор, символизм стула ясен – ваш студент высидел и выслушал, вы объяснили доходчиво, разговор состоялся. Теперь ясно, что это не царство царя Соломона, а город Путник на другой планете. Остается игрушка, медведь. Почему смерть всё-таки должна со мной случиться?
Литвиненко встает и останавливается у меня за спиной. Слышится вздох, а за ним – слова:
– Я нашел ту пентаграмму на раскопках, которые проходили недалеко от Гибралтарского пролива. Наша группа копала между горой Драсса и горным хребтом Риф. Двадцать пять лет назад магия еще не появилась на нашей планете, но, когда она пришла, сделав население потенциальными магами, я вспомнил о пентаграмме. И, само собой, попробовал активировать. Спустя несколько сотен попыток стало ясно, что пентаграмму необходимо чертить на определенном расстоянии от уровня моря. Нарисовать её глубоко под землей в одном из туннелей Москвы – отличная идея.
Да, помню. Хребет Риф, гора Драсса. Литвиненко рассказывал об этом, когда я жил в детском доме. Если верить легендам, Медный город где-то в том районе. Вот только…
– Пентаграмма принадлежит Соломону, но ведет вовсе не в тот город, в какой хотелось бы, – говорю я. – Хохма выходит, а, профессор?
– Это гораздо лучше, чем Медный город! – восклицает дядя Гриша. – Но ты не прав, мой дорогой студент. Пентаграмма вообще никуда не ведет, она лишь дает человеку то, чего он жаждет больше всего на свете.
– …чего жажду больше всего на свете… – повторяю я будто под гипнозом.
– Именно так, Михаил. Я не лгал, когда говорил о принципе её действия. Ну, по крайней мере, был честен в большинстве важных деталей. Пентаграмма меняет жизнь того, кто её активировал. Меняет так, что он непременно достигает желаемого! Вот только моя жажда конечна – совершить величайшее открытие и разделить его с людьми. А ты – диггер, желаешь исследовать и ведешь других за собой на глубину. Твоей жажде нет конца, потому тебе и открылся город, полный бесконечных загадок, и откроется вновь, даже если ты покинешь его. Ты, Миша, и Путник – сто́ите друг друга.
Мне вдруг сделалось так смешно, что я не могу сдержаться и начинаю хохотать.
– Ты был здесь, профессор! Но тебя больше не пускают, потому что твой удел – совершить одно-единственное открытие. – Смех обрывается страхом, ведь я вдруг понимаю причину своего заточения. – Чтобы дверь оставалась вечно открытой, мне суждено познать последнюю из тайн в своей жизни – смерть.
– Да, – подтверждает профессор. – Если ты уйдешь, двери Путника закроются, но если ты умрешь здесь, то сюда спустится уже кто угодно. Ты – гарант, ключ. А я – тот, кто этот ключ создал…
– Как ты сказал? Создал? – И до меня доходит. Доходит с такой силой, что я зверею: – Ты знал, профессор, что, меняя свою жизнь, пентаграмма меняет и жизнь окружающих в твою пользу!
Я выкручиваю шею – пытаюсь повернуться и заглянуть в его дьявольские глаза. Но Литвиненко продолжает стоять позади.
«Тр-р-рус-с… Какой же ты трус, дядя Гриша!»
– Честно, Миша, и подумать не мог, что так будет… Когда я активировал магию пентаграммы, начался процесс, в ходе которого формировалось твое призвание. Понимаешь? Твои родители должны были умереть, чтобы ты попал в детдом, а затем, слушая мои рассказы, обзавелся необходимой жаждой. Теперь у тебя есть то, чего нет у подавляющего большинства людей, – предназначение.
– Чушь!
– Не злись, Кротов. – Дядя Гриша повышает голос, хочет придать своей правоте уверенность. – Жить без смысла – всё равно что уродиться тараканом. В этом нет никакой судьбы.
– Тварь, разве это стоит смерти моих родителей?! – ору уже я. Крик уносится вдаль, слышны повторяющиеся отголоски.
– Стоит! – вторит профессор. – Твой отец был скучным идиотом. А мать, тьфу, кухаркой… это нелепая жизнь.
– Не тебе решать, гад! Не тебе…
Мой гнев уступает место слезам. Они щедро орошают щеки и устремляются вниз к земле – мимо двадцати двух этажей, мимо стекол и железобетона. Я, рыдая, спрашиваю:
– Инна… ну она-то здесь при чем?!
– Вы же вместе активировали пентаграмму. Тебя она привела сюда. А чего Инна желала на самом деле, Кротов? Ты знаешь? – В его вопросе звучит какая-то невероятная обыденность, а после он также буднично добивает: – Кротов, ты знаешь, чего она желала.
– Да пошел ты, дядя Гриша… – говорю я и сплевываю кровавую слюну на рубероид.
– Ладно, Миша. Этот разговор был нужен для того, чтобы ты понял, ради чего умираешь. Всё-таки я тебя воспитал как сына, которого у меня никогда не было. Мне тягостно прощаться с тобой.
– И поделом тебе, профессор.
Дядя Гриша кладет руки на мои плечи. Его ритуал – или назвать это похоронами? – подходит к концу. Напоследок он шепчет мне на ухо:
– Правда, жаль, Миш. Ты пойми, сынок, вот это всё даже не я устроил. Это магия пентаграммы. Просто прими как данность и прости, если сможешь, если… успеешь.
* * *
Литвиненко толкает стул вперед, и пропасть открывается во всей красе. Я ныряю головой вниз, а через мгновение привязанное к стулу тело делает оборот, и в эту секунду я вижу глаза профессора.
Григорий плачет. Это столь же печально, сколь и нелепо.
Перед смертью мозг работает со скоростью света, нейроны бегают как угорелые, анализируют, что можно предпринять. Забавно, я сейчас рассчитываю время, за которое ускорюсь до девяти целых и восьми десятых метра в секунду, – ускорение свободного падения. Следом в памяти всплывает высота одного этажа гостиницы «Интурист» – умножаю её на двадцать два.
Расчет утверждает, что падать мне около шести секунд. Если с учетом массы планеты Земля. Однако этот мир – неродной. И расчет приблизительный.
Перед смертью наступает адреналиновая агония, в которой мозг воспринимает мир очень остро. Например, звук выбитого стекла я слышу ровно через две секунды после начала падения. Вижу чью-то руку, которая хватает меня за предплечье и втаскивает внутрь одного из номеров гостиницы. Меня отшвыривает в стену, плечевой сустав вылетает с неописуемой болью, ломается ключица. Хвала небу, в конце концов я падаю на мягкую кровать.
– Прости, парнишка, иначе не мог, – смеется незнакомец.
У него дергается глаз и вибрирует на шее медный амулет. Зрачки такие широкие – нет в них дна. Мужчина приседает на корточки и обхватывает голову руками. А когда вновь поднимает взгляд, из его ноздрей так хлещет кровь, что заливает изношенный чуть ли не до дыр свитер.
– О-ох-х, – незнакомец стонет, но всё равно поднимается. Взгляд мало-помалу твердеет. – Тяжеловато было тебя поймать, думал, не успею, да и силы истратил почти все. Проблемный ты тип, Михаил Кротов. Вот скажи, на кой леший ты с кладбища-то убежал? С тобой поговорить хотели, по-человечески не стали отвлекать… всё-таки любимую хоронил. А ты, засранец, свалил! Мне тебя по всей Москве искать, а?
  
– Ты кто такой? – Мой собственный голос звучит неестественно, одуревши. Накрывает паника. Глаза бегают из стороны в сторону. Я судорожно осматриваю и пол, и потолок, и стены, и себя самого, и незнакомца.
– Леонид Городовой, ИМП, – представляется мой спаситель. – Приехал из культурной столицы помочь коллегам.
– Из С-ссанкт-Петер-ррбурга?
– Из него, родимого. Глубоко же у вас метро роют, Миш. Если б не твой одногруппник, то и не нашел бы тебя.