Проклятая драконом (ЛП)

Должно быть, он думает о том же, о чем и я: будет очень плохо, если они найдут следы Скверны. Любое отклонение от нормы используют против нас.
Лукан помогает мне дойти до инструментов у двери. Я всё еще пытаюсь отдышаться, но, как ни странно, не чувствую себя разбитой. Напротив, несмотря на то, что я черпала силу напрямую из Источника больше, чем когда-либо в жизни, во всём теле разлито спокойствие. Сердце бьется ровно, кожа не зудит, глаза и ногти кажутся… нормальными.
  
Без предупреждения дверь распахивается, являя Рыцаря Милосердия; его капюшон откинут на плечи. Его глаза расширяются так, что видны белки, и он отшатывается.
Лукан вскидывает руки: — Мы можем объяснить.
— Пыль Скверны? — бормочет тот. А затем, громче: — Проклятые! — Мужчина смазанным движением выхватывает серебряный клинок и бросается в атаку.
Лукан уклоняется с такой скоростью, которую я в нем и не подозревала. Он не наносит ответный удар, хотя я готова поклясться, что вижу, как его пальцы дергаются, подавляя желание обезоружить противника. Определенно, я была не единственной, кому викарий устроил особую подготовку.
— Мы не… Пожалуйста, я… — Лукан уворачивается от очередного выпада, едва не задевшего его.
Кинжал в руках рыцаря смазан ядом, которого хватит, чтобы свалить дракона от одной царапины — если удастся пробить чешую. Лукан подставляется под смерть.
— Жестокости! — Лукан отпрыгивает назад, когда из коридора доносится лязг доспехов других Рыцарей Милосердия. — Мы требуем жестокости!
Убить проклятого драконом — значит проявить милосердие. Милосердие может быть быстрым и безболезненным, но «жестокость» по крайней мере дает право на аудиенцию у викария Дариуса.
— Для проклятых нет вторых шансов. Вы принесли Скверну за наши стены! — рычит мужчина, бросаясь вперед, пока остальные вваливаются в дверь. Двое направляются к Лукану, еще двое наступают на меня. Я поднимаю руки.
— Мы требуем жестокости, — повторяю я, качая головой. — Никакого милосердия!
Но они меня не слышат. Вспышки серебра. Какой был смысл отбиваться от Скверны, если я сейчас просто погибну от их клинков?
Нет. Я отказываюсь. — Пожалуйста, дайте нам объяснить!
— Мы не станем осквернять свой слух речами проклятых! — кричит один из них.
Они расходятся, занося клинки для удара. Сердце колотится. Руки дрожат. Неужели это всё? Неужели это весь мой итог? Стоило мне наконец совершить нечто монументальное с помощью Эфиросвета, и они меня убьют?
Нет. Всю свою жизнь я прогибалась и сдавалась. Сейчас я не отступлю. Я докажу, что Лукан прав: смерть еще не готова нас забрать.
— Я — Возрожденная Валора, — говорю я с такой убежденностью, какую только могу в себе найти. — Назад.
— Ты такая же проклятая, как и все прочие, и ты умрешь прежде, чем причинишь новый вред нашему городу.
Они бросаются в атаку.
И что-то внутри меня ломается — не трескается, а рушится, словно башня, наконец павшая под собственным весом. После того нападения в двенадцать лет моя жизнь мне больше не принадлежала. Каждый прием пищи был выбран за меня. Каждый час расписан. Каждому приказу я повиновалась, даже когда тело дрожало и молило о пощаде. Стой дольше. Тренируйся усерднее. Или страдай.
День за днем я хоронила собственный голос, заталкивая его в пустоту внутри груди — как тлеющий уголек, задыхающийся без воздуха.
Хватит. С меня. Довольно.
Мои руки дрожат, когда этот уголь вспыхивает, вышибая дух из легких и проносясь по венам пожаром. Крид украл шесть лет моей жизни. Мою смерть они не получат.
Сердце — словно барабан, оно бьется так часто, что я не могу дышать. Но мне плевать. Ярость поднимается сама собой — поток жара и света. Если я не выпущу её сейчас, она сожрет меня саму.
Я вскидываю руки. Все годы молчания, годы покорности чужой воле срываются, как лопаются невидимые оковы. Теперь им меня не удержать.
Дуга огня.
Воздух пронзают крики: пламя срывается с моих ладоней в сторону рыцарей, заставляя их разбежаться.
Я шатаюсь, врезаясь в стену, но ухитряюсь устоять, лишь одной рукой опираясь на камень. Пальцы находят опору, и я остаюсь на ногах.
— По-моему, вы меня не услышали. — Несмотря на то что я задыхаюсь, мой голос звучит ровно. Ни единого сорвавшегося слова. — Я — Изола Таз, Возрожденная Валора, спасительница Вингуарда, и я приказываю вам: никакого милосердия.
Глава 30
К моему изумлению, рыцари отступают. И хотя от нервного напряжения меня бьет озноб, я стою твердо, кожа не зудит, пульс ровный и спокойный.
Рыцари смотрят на меня, разинув рты. Никто из них серьезно не пострадал. Пара обгоревших плащей. Опаленные щеки, на которые никто не обращает внимания. Этим людям не привыкать к вещам и похуже.
Я нахожу взглядом Лукана. Тяжесть в груди отпускает при виде того, что он невредим — и отпускает еще больше, когда я замечаю гордость, пылающую в его глазах. Жар приливает к моим щекам, и я отворачиваюсь прежде, чем румянец станет заметен.
Я отстраняюсь от стены — пусть колени и дрожат, готовые подогнуться, — и пытаюсь изобразить силу. Голова идет кругом. Кажется, будто что-то — или кто-то — другой взял управление на себя и говорил моим голосом. Словно здесь, в этой пропитанной Скверной комнате, я действительно стала Валорой.
— Пророчество… — один из мужчин, который только что бросался на меня, падает на колени.
— Она, должно быть… Она и правда…
Женщина договаривает за всех: — Возрожденная Валора действительно вернулась.
Мужчина, который первым ворвался в комнату, переводит взгляд с Лукана на меня. Он прищуривается. Я почти чувствую, как сильно ему хочется верить. Он знает, что ни один проклятый драконом никогда не повелевал пламенем — по крайней мере, я о таком в легендах не слышала. Но, судя по сиянию Эфиросвета на его доспехах, он выше остальных по рангу.
Поэтому я не удивлена, когда он произносит: — Есть установленный порядок действий. Взять их для допроса.
Женщина выглядит потрясенной. Она продолжает говорить от лица тех, кто стоит на коленях. Тех, кто смотрит на меня как на ожившую богиню. — Сэр, это же Возрожденная Валора. Мы не можем…
— А еще она стоит в комнате, покрытой пылью Скверны. На случай подобного существуют инструкции. Живо в допросную. И то, что мы ограничиваемся этим — уже отступление от протокола. — Он выкрикивает приказы.
— Ведите нас на допрос, — говорю я прежде, чем женщина успеет снова возразить. Споры только затянут неизбежное. Женщина неуверенно переводит взгляд с меня на своего командира. Я едва заметно улыбаюсь. — Я не боюсь. Как Возрожденная Валора, я с готовностью чту законы Вингуарда.
— Выполнять! — снова командует лидер.
Их выучка берет верх. Они делают в точности то, что велено, и окружают меня. Один мужчина заводит мои руки за спину, обхватывая запястья. Другой держит руку на эфесе кинжала, хотя и не обнажает его.
Лукан позади меня. Я его не вижу, но слышу его шаги. Как и я, он не сопротивляется. Нас конвоируют по темным, сырым коридорам, уходящим вверх. Запах гнили слабеет, когда мы покидаем ямы разделки и выходим в длинный зал. Солнечный свет струится внутрь сквозь крошечные отверстия в потолке, ведущие, должно быть, прямо в Верхний город.
Одно такое световое окно освещает комнату, куда привели нас с Луканом. В маленьком каменном пространстве больше ничего нет, и я гадаю, каково было изначальное назначение этого места. Не думаю, что допросы в Вингуарде — частое явление, по крайней мере за пределами Трибунала. Наверное, поэтому нам пришлось идти так долго. Должно быть, это часть сторожевой башни, похожей на ту, куда нас с мамой отвели после нападения дракона перед Созывом.
  
— Ждите здесь. — Командир уходит, остальные рыцари следуют за ним. Снова дверь закрывается, и тяжелый замок щелкает.
Мои колени подкашиваются.
Лукан в мгновение ока оказывается рядом. Он подхватывает меня, но хватка выходит неловкой. Вместо того чтобы удержать меня на ногах, он плавно опускает нас обоих на пол. Я горблюсь и свешиваю голову. Руки дрожат, ладони упираются в холодный твердый камень под нами. Лукан осторожно кладет руку мне на плечи, а другую держит наготове, будто собираясь поймать меня, если локти подогнутся окончательно.