Проклятая драконом (ЛП)

— Это я. — Её слова такие же тихие и крошечные, как те, что я всегда говорила самой себе. Как тайная исповедь. Нет… скорее как смертный приговор.
— Не смей так говорить. — Я хватаю её за обе руки.
Она смотрит на меня с чистым ужасом и шепчет: — Но я чувствую это… оно движется под моей кожей. Сотрясает мои кости. Воюет внутри меня. Оно разорвёт меня на части когтями и зубами, Изола.
  
Я мгновенно переношусь на пол ям разделки, где викарий пропускал через меня магию. То самое чувство чего-то… чего-то прямо под кожей, пытающегося вырваться наружу.
— Мы прошли через все круги ада там, внизу. Всё, что они делали, имело одну цель — сломить нас. Но мы всё ещё здесь. Мы сильнее их. Ты сильнее.
— А если нет? — Её голос крошечный, дрожащий от того глубинного страха, который мы обе чувствуем.
Я сжимаю её ладони так крепко, что костяшки белеют. — Если тебе суждено разбиться — разбивайся. Но потом подбери один из этих острых, зазубренных осколков того, чем ты была раньше, и засунь его им так глубоко в глотки, чтобы они больше не нашли в себе голоса усомниться в тебе.
Она смотрит на меня так, будто никогда прежде не видела. — Ты будешь творить великие дела в Милосердии.
— Мы будем, — снова настаиваю я. Слабая улыбка трогает уголки её губ, и она кивает. Это лучшее, чего я могу от неё добиться, и я это знаю. — А теперь спи.
— Я попробую.
Я не выпускаю её пальцев. Я просто ложусь рядом и сжимаю их до конца ночи.
Как бы я ни понимала, что нужно использовать это время для сна, я не могу подавить чувство вины: в этом году пытки стали в разы жестче из-за меня.
Из-за того, что викарий солгал инквизиторам, чтобы оправдать эти жестокие испытания.
Что, если здесь вообще нет проклятых драконом, и всё это ложь? Рождается иная теория. Он сам об этом сказал, заставив моего отца нацелить на меня сенсор, чтобы оправдать давление. Чтобы заставить меня зачерпнуть Эфиросвет без сигила.
Неужели пытка в клетках была настолько хуже только потому, что я отказалась? Было ли всё это тестом, чтобы увидеть, на что я способна? Если так, то моя подруга ломается из-за моего упрямства. Я пыталась не допустить усиления пыток, но что, если своим сопротивлением я убедила их бить нас ещё сильнее? Отец велел мне дать викарию то, что он хочет, но как мне понять, что это, если я едва знаю правила его игры?
Я вздрагиваю. Каждое испытание становилось только хуже — и осталось последнее. Викарий не остановится ни перед чем, чтобы сломить во мне всё, что только можно, пока у меня не останется воли к сопротивлению, когда он наконец придёт за моей силой.
И если это следующее испытание уничтожит нас всех, это будет полностью моя вина.
Глава 56
Рано утром, после тихого завтрака, инквизиторы ведут нас по верхним мостам Андеркраста к нашему последнему испытанию. Между рёбер поселилась холодная ярость. Если сокрытие силы привело к тому, что моих друзей пытали ещё сильнее, то сегодня я этого не допущу. Я сделаю всё, что потребуется, чтобы пройти через это живой и защитить их.
С меня хватит сдержанности.
Мы выживем, и тогда наконец-то будем свободны от Трибунала. Я смогу нормально поесть, смогу спать, не открывая один глаз, и, возможно… возможно, разберусь в том, что происходит между мной и Луканом.
Если он всё ещё этого хочет.
Вместо того чтобы смотреть на дорогу, я гляжу сквозь перила на город, встроенный в сталактиты, и грежу обо всём, что собираюсь сделать. Вот почему я замечаю процессию раньше, чем слышу её. Я останавливаюсь первой; остальная группа замедляет ход под низкий, мрачный звук.
На балконе стоит курат со странным инструментом. Я никогда не видела таких вне витрин. Горн по форме напоминает воронку — как сам Андеркраст. Я знаю, что внутри инструмента, у мундштука, закреплена крошечная косточка из основания черепа дракона; когда в горн дуют, он издаёт почти зловещий гул.
В Вингуарде его используют только для одного: почтить память мертвых.
Лукан останавливается справа от меня, вглядываясь вниз. — Как думаешь, кто это?
Процессия показывается из-за угла, пересекая один из мостов под нами, соединяющий сталактиты. Дымка Источника, залегающая глубоко внизу, колышется вокруг них.
Там, на одном уровне с террасными фермами, тела предают земле. Компостируют, перемешивают и вспахивают, чтобы их питательные вещества вернулись почве, а их сущность — Источнику; чтобы они помогали поддерживать жизнь во всём Вингуарде долгие годы. Мы все — часть одной земли, одного потока Эфиросвета, потока, из которого мы черпаем и который в конечном итоге восполняем.
— Кто-то важный. — «Поющие кости» звучат не для каждого. Это, в сочетании с длиной процессии, уходящей вглубь Андеркраста, убеждает меня окончательно. Я перевешиваюсь через перила, чтобы рассмотреть получше.
Дымка Источника расходится, и я вижу изысканную вышивку на церемониальных облачениях ярких цветов — результат использования редких красителей, которые, говорят, когда-то привозили из далеких земель. Глубокий, цвета драконьей крови матовый пурпур мантий куратов перемежается с другим убранством.
У меня перехватывает дыхание. Я сильнее вцепляюсь в перила и наклоняюсь ещё ниже, почти сложившись пополам, словно это поможет разглядеть детали. Этого не может быть…
Я подмечаю каждую деталь на вымпелах тех, кто идёт за куратами: арбалет в обрамлении веера драконьих когтей — герб Гильдии артифакторов. Свита носит мантии, которые я видела только на старших куратах. Поверх савана, укрывающего тело на носилках, наброшены перевязи — их носят только высшие чины Крида. Перевязи, которые я в последний раз видела висящими в шкафу моего отца.
— Не может быть. — Удивительно, что я вообще нашла в себе силы говорить. Шок не лишил меня дара речи окончательно.
— Что? — Сайфа останавливается слева от меня. Она прищуривается и видит то же, что и я. — Нет. Не может… Нет.
Мои руки дрожат на перилах, костяшки побелели. Всё, что я вижу — это тело. Перевязи.
Был только один старший курат, принадлежавший к Гильдии артифакторов. Мои глаза меня не обманывают.
— Продолжаем движение, — командует один из инквизиторов, подходя к нам с почти агрессивным намерением. Мы не единственные суппликанты, кто остановился, но я уверена: нас накажут суровее всех.
Но я не двигаюсь. Я даже не смотрю на него, когда требую ответа: — Кто умер?
Он игнорирует меня. — Продолжаем. Движение. Живо.
— Кто умер? — повторяю я с пугающим спокойствием. То раздирающее, выворачивающее, каменеющее чувство в животе, что охватило меня при выходе из подвала, возвращается в полную силу.
— Я сказал…
Во мне что-то обрывается. Я двигаюсь быстрее, чем инквизитор успевает среагировать — так быстро, как викарий годами тренировал меня. Инквизитор явно этого не ожидал. Я сокращаю дистанцию, одной рукой расстегиваю кобуру его серебряного кинжала и выхватываю его плавным движением. Другой рукой я хватаю его за подбородок и вскидываю его лицо вверх. Как раз в тот момент, когда его мышцы напрягаются и он собирается нанести ответный удар, я плотнее прижимаю бритвенно-острый клинок к его горлу, и он замирает.
— Этим клинком клянусь, от этого вздоха и до последнего: все достойные познают благодать Милосердия, даже если оно падет на меня, — шепчу я, произнося слова присяги Рыцаря Милосердия — то, что Крид вдалбливал в меня годами. Само произнесение этих слов тем, кто не является рыцарем, равносильно измене. Но пусть он только попробует усомниться в том, что я достойна этой клятвы. Пусть все они попробуют.
  
Широко раскрытые глаза мужчины прикованы только к ножу, пока на фоне резонирует зловещий гул горна из драконьей кости.
— ГОВОРИ. КТО. УМЕР. — Боковым зрением я вижу, как к нам направляются другие инквизиторы, но моя хватка не слабеет. Внимание не рассеивается.
— Старший курат Кассин Таз.
Всё останавливается. Моё сердце, моё дыхание, мир вокруг. На мгновение мне кажется, что всё это — плод моего воображения. Последствие паров зелёного дракона или результат слишком частых ударов по голове в той клетке. Но затем горн снова издаёт свой низкий звук из похоронной процессии внизу — похоронной процессии моего отца — и реальность бьёт меня с силой, на которую не способен ни один инквизитор. Вроде того, чья жизнь сейчас в моих руках.