Шанс (СИ)

 Часть 1 
 Глава 5 
1449, апрель, 15. Константинополь
Город гудел.
  
Не как улей, тише и не так опасно, но все равно — пугающе.
— Суд! Будет суд! — то и дело раздавалось то с одной, то с другой улицы.
— В Софии! — откликался кто-то еще, словно эхо.
Люди уже привыкли к слухам.
Они в этом городе были как ветер с моря: то холодный и свежий, то теплый и тухлый, то еще какой, постоянно меняясь. И мало кто вообще им придавал какое-то особое значение. Все уже привыкли к тому, что слухи используют влиятельные люди ради ударов друг по другу. Поэтому в общем-то игнорировали все, кроме того, за что платят.
Но сегодня слух был особенный.
Он интриговал.
Слова «суд» и «София» плохо укладывались в головах жителей. Горожане морщились, крестились, но все равно шли. Из любопытства и скуки. Жизнь-то у них отличалась не только бедностью, но и удивительной серостью — никаких ведь развлечений…
Константин не любил толпы.
Не боялся, нет. Именно не любил. В его понимании толпа являлась Хаосом, то есть, первородным злом. Из-за этого он с трудом смотрел на людей, которые с каждой минутой скапливались возле ступенек кафедрального собора. На лице — благочиние, в душе же — острое раздражение…
Императору остро требовались деньги. Ведь они кровь и экономики, и войны. Но деньги любят тишину и порядок. А там, где царит бардак, они не задерживаются. Поэтому Константину пришлось начать с небольшой демонстрации, заодно проводя дополнительный раунд собственной легитимации.
Не явный, но очень важный.
Наказывать самостоятельно он мог, ибо это его право. Но в текущем положении такой шаг мог дать козырь в руки его врагов, которые без всякого сомнения попытались бы вывернуть преступников в позицию мучеников. За веру. И такой ошибки император не мог себе позволить. Именно по этой причине он направился к Святой Софии торжественной процессией с полусотней дворцовой стражи.
Уже приведенной в порядок визуально.
Чистой. Свежей. Ухоженной.
Даже лица у ребят разгладились из-за того, что Константин добился исправного питания для них в столовой без воровства…
— Государь, — спросил подошедший патриарх, и вид он имел очень встревоженный. — Что происходит? Для чего вы нас сюда собрали?
За его спиной стояло два десятка иерарха из обоих лагерей — и униатов, и анти-униатов, что со сдержанным раздражением поглядывали друг на друга.
— Я пришел просить вашего совета, — громогласно произнес Константин. Так, чтобы и иерархи, и толпа услышала. — Я знаю, что в нашей церкви разлад, именно по этой причине мне и пришлось пригласить вас всех. Чтобы выслушать каждого.
Он дал знак, и стражники вывели вперед задержанных.
Воров.
Тех самых воров, которых он выявил во время ревизии.
Тех, что сбежали в первую ночь, пользуясь определенным сочувствием сослуживцев.
Константин сразу не стал предпринимать никаких шагов и, словно бы, забыл про них. А потом, спустя некоторое время, совершил стремительный ночной рейд со своей стражей. Благо, что эти «кадры» не догадались покинуть город и просто старались держаться подальше от дворца, живя спокойной жизнью. Кто-то перебрался к родителям или иным родственникам. Но никто не скрывался и не таился. Оттого ночной визит их всех и застал врасплох.
Опыта бойцам не хватило, а может и мотивации.
Многие сбежали.
Но четверку все же удалось взять. Включая того «дивного» чиновника, которого император «отоварил» ударом ноги в первый день у ворот Влахерн.
— Я обращаюсь к Святой Церкви, — максимально громко произнес Константин, — с просьбой рассудить по делу об осквернении императорского дома.
Священники напряглись.
— Сын мой, я не уверен, что это стоит обсуждать так, — осторожно возразил патриарх.
— Я прошу Святую Церковь рассудить, является ли святотатством, соблазнением верных и несправедливостью против богоустановленного порядка[1] то, что делали эти воры. — проигнорировав возражение, прогудел Константин.
Это была старинная формула, но давно не применяемая… да и вообще — больше символическая, чем практическая. Каждый из иерархов отлично понимал, почему этих людей притащили сюда. И они знали, что императорский дом являлся частью сакрального порядка, из-за чего воровство у него — суть святотатство. Вымогательство взятки же это соблазнение верных, а ложь в документах или ненадлежащее исполнение своих должностных обязанностей, ведущие к голоду людей на службе — несправедливость против богоустановленного порядка.
Император же…
Он специально вывернул обвинение так, чтобы ввести его в юрисдикцию Церкви. Через что переложить всю ответственность за принятие решения на иерархов.
Патриарх замешкался.
Он отлично все понял, но имел шаткое положение, из-за чего растерялся, опасаясь его ухудшить. Однако через несколько секунд его колебаний вперед выступил один из настоятелей анти-униатов. Момент острый и медлить с реакцией означало оправдать воровство со стороны церкви, что влекло необратимые последствия.
— Вы хотите, чтобы Церковь благословила кровь? — спросил этот настоятель.
— Нет. — решительно произнес Константин. — Я хочу, чтобы Церковь назвала вещи своими именами.
Настоятель задумался.
Ситуация очень неудобная.
Чем все это закончится, он пока не понимал. Чувствовал, что ничем хорошим. Он вообще императору не доверял. Хотя тот просил просто рассудить с позиции Церкви. Ничего особенного. Но отказать ему — катастрофа, ибо потеря статуса в глазах горожан. Сильная. Кому как не к Церкви обращаться за такими вопросами?..
— Есть ли свидетели их злодеяний? — спросил иерарх после некоторой паузы.
— Да. — произнес Константин.
Махнул рукой и из его свиты вышло несколько стражников, которые рассказали… все рассказали. И о том, как товарищи их обворовывали, лишая еды и одежды, и о том, как тащили книги, включая старые, церковные, и прочее.
Они уже к тому времени созрели и на контрасте поняли все. Собственно император и решился на задержание воров только тогда, когда дворцовая стража утратила к ним сочувствие.
Настоятель выслушал.
И другие клерики тоже. Сурово поглядывая то на схваченных воришек, то на императора, то на стражников, то на толпу… особенно на толпу, которая явно закипала от показаний. Простые люди ведь много терпели от всякого рода воров и поборов… тех самых, что шли «на жизнь города».
Наконец, свидетели замолчали.
— Что вы можете сказать в свое оправдание? — громко спросил иерарх, обращаясь к обвиняемым.
Те стали что-то мямлить под растущий гул толпы. Опасный. Недовольный.
— Довольно! — гаркнул он, опасаясь закипающей толпы.
— Отпустите их! — визгливо выкрикнул кто-то из толпы. — Отпу… — но крик резко оборвался и более не повторялся. Видимо обыватели рассудили правомерность этой гуманистической позиции по-своему, по-свойски.
— Что скажет Святая Церковь? — громко поинтересовался Константин, выждав достаточно большую паузу, ожидая продолжения выкриков. Но их не последовало.
Иерарх из анти-униатов едва заметно вздрогнул. Он тоже слушал и явно рассчитывал на поддержку толпы. Но она, очевидно, была на стороне обвинения. Поэтому с явной неохотой он произнес:
  
— Эти люди виновны в святотатстве, соблазнении верных и несправедливости против богоустановленного порядка. Но поступки их не были злонамерены против веры. Посему я налагаю на них временное проклятие[2] до покаяния и возмещения.
Иерархи и настоятели, что собрались у Святой Софии начали реагировать. Кто-то молчал насупившись. Кто-то охотно высказывался, поддерживая коллегу. Однако потихоньку согласились все, хотя и провозились почти четверть часа.