Шанс (СИ)

Император не спешил.
Он хотел, чтобы каждый из них ответил и, если кто-то пытался отмалчиваться, громогласно к нему обращался. В духе «А что думает по этому вопросу такой-то?»
На самом деле формула приговора выглядела достаточно мягкой. Почти будничной. За исключением того, что возместить никто из них ничего не мог.
Константин же, выдержав паузу, спешился и поклонился иерархам. Низко и правильно. Ну, почти. Он совершил довольно характерный японский поклон с прямой спиной. Глубоко, но… спина не согнулась. После чего отошел с помоста, сел на коня, которого ему подвели, и максимально громогласно объявил:
  
— Вне Церкви нет закона!
Толпа ахнула.
— Отныне этих людей более не защищает закон. Любой может их убить, ограбить, избить или продать в рабство. До покаяния и возмещения! Но возместить они не в силах. Посему, власть данной мне при вхождении на престол, я приговариваю этих людей к смертной казни. Дабы не множить их мучения!
Произнес он и крутанулся на коне, который захрипел от близости возбужденной толпы.
— И помните! — выкрикнул Константин. — Вымогательство взятки — суть соблазнение верных! Воровство у василевса — святотатство! А служебный обман или неисполнение своих обязанностей, ведущие к урону тем, кто служит — есть несправедливость против богоустановленного порядка!
Замолчал.
Медленно обводя толпу взглядом.
Затихшую.
Обалдевшую.
А уж как иерархам стало не по себе, от осознания того, что провернул только что Константин. И ведь не возразишь. И ведь не оспоришь. Тем более теперь, когда приличная часть города сама видела и слышала все. И эти простые люди, которые давно и основательно устали от поборов, любого растерзают, кто рискнет опротестовать эти слова.
— Увести и казнить! — рявкнул он своим стражникам.
И те поволокли воришек к заранее уговоренному месту. Где и исполнили приговор.
Просто.
Буднично.
Без лишних затей…
Вечером того же дня к нему наведались гости: крупные дельцы столицы. Вид они имели нервный и встревоженный. Не хотели они к нему ехать, планируя проигнорировать приглашение, или как-то оправдаться. Анна Константину об этом накануне рассказывала, ибо слышала разговоры отца.
А тут — явились.
Не стали искушать судьбу… слишком уж лихо Константин повернул ситуацию там, на площади, нанеся им по сути очень неприятный контрудар. Он ведь перевел взяточников и тех, кто должным образом не старается по службе, в положение крайне печальное. Разумеется, закон суров, но мы все люди и умеем договариваться. Но… все одно — тревожно. Ведь прецедент…
— Как вы знаете — в городе денег нет, — начал Константин, кивнув Деметриосу. — А они нужны. Не столько мне, сколько городу. Ибо деньги кровь торговли и ремесла. Вводить новые пошлины или налоги я не стану. Это бессмысленно.
— Нам казалось, что вы именно так и поступите, — возразил Лукас, осторожно вставляя шпильку.
— Печально, что я произвожу впечатление того, кто станет собирать сметану на говне. — холодно процедил император.
— Земля слухами полнится, — оскалившись произнес один из крупных торговцев.
— В слухах ведь главное, что? Не знаете? — переспросил Константин.
— Что? — спросил Метохитес, позволив себе едкую полу-усмешку.
— Главное самому не поверить в то, что ты сочиняешь, — глядя Метохитесу глаза в глаза, ответил император. А он уже себя неплохо эмоционально накрутил и давил взглядом недурственно.
Тот выдержал.
Чуть дернул щекой, но выдержал. Ну и усмешку с лица убрал от греха подальше.
— Я собрал вас для другого. — продолжил император, выждав театральную паузу. — Благодаря отчету и докладу Деметриоса, — кивнул он снова на эпарха города, — мне стала понятна структура торговли города. Кто чем занимается, торгует и живет. И я удивился.
— Чему же? — нервно спросил Метохитес, которого только что назвали тем, кто сдал всех остальных и корчит из себя оскорбленную невинность.
— Из северной Персии через Черное море к нам идут не столько ткани, сколько пряжа, шелк-сырец и прочее шелковое сырье. Здесь его перекупают как есть и везут дальше. Понимаете?
— А как его должны везти? — удивился Лукас Нотарас.
— У нас хватает свободных рук, чтобы организовать ремесленный передел и из сырца получить нить, из нити получить ткань и покрасив ее, уже в таком виде продавать.
— Вы серьезно? — неподдельно удивился Деметриос.
— Из вашего отчего видно, что у нас есть свободные рабочие руки и площади. Нужны только оборотные деньги.
— И сколько их нужно?
— Десять тысяч дукатов.
По помещению прошла волна нервных вздохов.
В представлении этих людей император собирался «поставить» их на десять тысяч дукатов. Просто в качестве откупа и прекращения атаки. Никто из них в серьез не воспринял это предложение.
Константин же продолжил.
— Эти деньги отобьются за полгода. И уже с небольшой мастерской пойдет прибыль тысяч по сорок — сорок пять дукатов. Прибыли, а не оборота. А вообще, если перехватить все шелковое сырье, то мы можем и пять таких мастерских загрузить.
— Венеция едва ли нам это позволит, — осторожно возразил Деметриос, до конца, не веря в то, что слышит.
— Даже если взять в долю Геную? — улыбнулся Константин. — Я могу гарантировать ее участие для парирования недовольства Венеции.
— Все не так просто, — нахмурившись произнес Метохитес.
— Порою все намного проще, чем кажется. — вновь улыбнулся император. — Но я вас не тороплю. Подумайте.
На этом и закончили.
Разошлись.
* * *
На следующий день. Афон. Великая Лавра
— Что там? — поинтересовался игумен у гонца, который разбудил его ни свет не заря, но сейчас стук был таким, что дверь келлии опасно шаталась. — К чему такая спешка⁈ — позволил он себе раздражение, отворяя.
— Новости из Константинополя. — встревожено проговорил монах. — У Софии казнь провели…
Слова словно повисли в воздухе.
Игумен чуть поиграл желваками, после чего молча оделся. Еще раз глянул на монаха и стоящего за ним гонца, и скомандовал:
— В трапезную! Быстро! Зови всех.
Четверти часа не прошло, как трапезной уже сидели все старшие, а также еще трое, которых никогда не звали, но которые всегда приходили, если пахло бедой.
Гонец встал у стены, лицом к столам. Снова поклонился.
— Рассказывай, — тихо произнес игумен.
— Суд был вчера, — начал он. — До полудня. На Августеоне[3], перед Святой Софией. Алтарные двери были открыты.
В комнате кто-то втянул воздух так громко, будто подавился.
— Кто присутствовал? — спросил эконом.
— Патриарший синклит. Два митрополита. Протопресвитер Софии. Диаконы. Народ. Много народу.
— А Император?
— Лично. Стоял у помоста… словно проситель.
— А обвиняемый? — голос игумена был ровный, но пальцы на посохе побелели.
— Подсудимые. Их было четверо. Привели связанными.
— В чем их обвиняли?
Гонец выучил формулу наизусть, поэтому произнес ее без запинки, будто это молитва:
— В святотатстве за воровство у василевса. В соблазнении верных за вымогательство взятки. В несправедливости против богоустановленного порядка за ложь в документах и ненадлежащее исполнение обязанностей.
По столам прошел шорох, а кто-то невольно уронил четки.
— И все? — тихо спросил книжник.
— Все. Константин озвучил обвинения и попросил Церковь рассудить.
Старый келарь[4] хмыкнул — не смешно, а словно от боли.
  
— И каким был приговор? — игумен не повысил голос, но по залу это прокатилось как удар.
— Виновных предали временной анафеме — до покаяния и возмещения.
В трапезной на миг стало легче: будто выдохнули все сразу.