Шанс (СИ)

— А твой отец? — спросил он.
— Отец… — произнесла она и замолчала.
Минуты на две.
Было видно — подбирает слова.
— Отец ненавидит хаос, но живет им, — наконец, сказала Анна.
— Что значит «хаос»?
— Я… я даже не знаю, с чего начать. С одной стороны, отец умен. Но с другой все его цели, что страсти. Да, он всегда хотел нас защитить и сохранить наше благополучие. Но это у него шло как желание, как страсть. Разумные же цели он всегда ставил ситуативно и менял без всякого порядка.
  
— Мне он показался довольно разумным. Во всяком случае, в оценке перспектив. Да, это упадничество, но рациональное и имеющее под собой немалый здравый смысл.
— Это не его мысли. Он впечатлился словами Метохитеса и воспринял их как свои. С ним такое бывает. И, боюсь, он этого даже не замечает. Отец просто принял рассуждения Деметриоса о том, что городу конец. Посчитал их правильными. И растворившись в них, стал ими жить.
— И давно?
— Давно, — чуть помедлив, ответила Анна. — Мне об этом еще мама рассказывала. Отец деятельный, страстный, находчивый и полный сил. Но он подвержен чужому влиянию и никак его не ограничивает собственным разумом. Он либо принимает его чувством, страстью, эмоцией, либо нет.
— Против унии он по той же причине?
— Да. — тихо, но как-то глухо ответила она.
— Хм…
— Понимаешь, — продолжила Анна. — Он привык к тому, что на нем держится равновесие в городе. И отец не понимает, как вписать тебя в равновесие.
— А почему так получилось, что все замкнулось на нем?
Анна тяжело вздохнула.
— Потому он, несмотря на свою позицию, очень гибкий и подвижный. Он способен говорить со всеми. Говорить и быть услышанным. Например, с теми же итальянцами. Да, он им не по душе, но они с ним разговаривают и договариваются о делах.
Она помолчала, затем добавила:
— А еще… — голос ее стал тише, — он не верит, что мы победим и султан это знает. Поэтому благоволит к нему. В тебя он тоже не верит.
Константин не ответил.
Анна быстро продолжила, словно боясь, что он разозлится:
— Он не верит не потому, что ненавидит тебя. Нет. Он не верит, потому что слишком много раз видел крах. Он родился в крахе. Он вырос в крахе. Он живет в крахе. И он умеет выживать в крахе. Из-за этого он Деметриоса и услышал. Из-за этого он ему и поверил. А ты… ты ведешь себя так, будто этот крах… этот конец можно отменить.
Константин смотрел на нее и думал: вот она, настоящая опасность.
Настоящая опасность — привычка к краху.
Город, который научился жить в умирании, будет сопротивляться любому, кто предложит жизнь. Потому что жизнь — это ответственность. А смерть — привычка.
Он протянул руку, положил ладонь Анне на затылок, притянул к себе и очень нежно поцеловал. Тепло-тепло. Прижимая ее словно хрупкое сокровище.
После чего тихо спросил:
— Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь?
— Я говорю с тобой, — ответила она.
— Нет, — возразил он. — Ты выбираешь сторону.
Анна замолчала.
Ненадолго.
После чего улыбнулась. Поцеловала его. И произнесла:
— Нет. Я не выбираю «сторону». Я ее давно выбрала. Еще там — в парке, когда навестила вас впервые. Сейчас же… я просто хочу, чтобы тебя… чтобы нас не раздавили.
— «Нас» — это кого?
Анна подняла глаза.
— Меня. Тебя. Отца. Город. Все сразу.
Константин коротко усмехнулся.
— Ты хочешь слишком много.
— А ты нет? — спросила она тихо. — Мне кажется, мое желание легко затеряется в твоих амбициях.
Он не ответил.
Анна осторожно провела пальцами по его груди, остановилась на шраме. У Константина было много шрамов, оставшихся от прошлого обитателя этого тела.
— Скажи мне, — попросила она, — что ты будешь делать? К чему мне готовиться?
Он смотрел в темноту, будто в ней могли быть ответы.
— Ты спрашивала, что я сделаю, если мне скажут «нет». Хм. Я не могу ударить по ним прямо и открыто, да и не хочу. И если я попытаюсь, то проиграю. Проявлю слабость, а она убивает быстрее меча.
Анна молчала слушая.
— Я поступлю иначе.
— Как?
— У меня есть идеи, но пока об этом говорить рано.
— Ты хочешь, чтобы я… помогла?
В этом «помогла» было все: и ее желание быть нужной, и ее страх, и ее готовность, и ее неопытность. И Константин почувствовал, как внутри него поднимается то, что он ненавидел в себе больше всего — привязанность.
Он сел чуть выше, опираясь на локоть.
— Нет, — максимально твердо и уверенно произнес он. — Ты уже помогла. Вовлекать тебя в активные действия нельзя.
— Но почему⁈ — порывисто спросила Анна.
Он посмотрел на нее.
Взял за плечи, крепко удерживая. И произнес:
— Потому что я не хочу тебя потерять. А ты и так — потенциальная цель для удара просто для того, чтобы начать открытую вражду между мной и твоим отцом.
— Константин, — прошептала она.
— Да.
— Если… хм… когда ты начнешь игру… — она замялась.
— Говори же.
— Обещай мне одно. Обещаешь?
Он не любил обещаний. Обещание — это долговая расписка, которую мир всегда предъявит в самый неподходящий момент. Но сейчас он сказал:
— Что?
— Постарайся не уничтожить отца. Прошу. Понимаю, может случиться разное. Но если будет возможность…
Константин молчал долго. Потом тихо ответил:
— Я сделаю так, чтобы он успел переобуться.
Анна закрыла глаза. В этом было и облегчение, и унижение — потому что «переобуться» означало: выжить, а не быть правым…
 Часть 1 
 Глава 9 
1449, май, 8. Константинополь
Лукас Нотарас не спал.
Нет.
Это было бы выше его сил.
Он уже который час сидел в кресле и смотрел на тревожные огоньки свечей. Словно завороженный ими.
Пахло вином. Сильно. Он пролил на пол уже пару кувшинов. Да, служанка все убрала, но запах остался и навязчиво довлел в помещении. Но ему было все равно.
Он пил и думал, почти полностью погрузившись в себя.
Слухи.
Чертовы слухи.
Они порой бывают опаснее яда. Лукас это знал очень хорошо. Практиковал. Ценил. Любил. Да и защищаться приходилось, чтобы враги в могилу не сведут.
Вот как сейчас. Упустишь и все — конец… По городу второй день ползли крайне опасные шепотки. Дескать, Анна… его Анна осталась у императора.
Он же ее предупреждал…
Просил…
Уговаривал…
Но нет! Строптивая девка решила все по-своему, как и всегда. Поставив их всех в очень опасное положение.
А от мыслей, что его кровиночка делила ложе с этим… человеком, Лукас начинал испытывать почти физическую боль. Вон — аж руки начинали подрагивать от необъяснимой злости.
Раз.
И он слишком сильно дернулся. Ударился кистью об угол и выронил кубок с вином, пролив его. Снова.
— Проклятье! — прошипел он. — Она ведь все рассказала… — добавил он мысли вслух.
А потом закрыл глаза и помассировал виски.
Она — девочка, которая всегда была умнее, чем казалась.
И она… выбрала сторону.
Но почему?
Но это ладно… Она ведь всех сдала! Всех! Рассказав почти наверняка даже то, что нельзя. Лукас был в этом уверен. Ее мать для него пошла бы на все, за что он ее и ценил. И дочка вся в него. Только жена была ЗА него. А тут…
— Вот же Лукавый парочку свел, — пробормотал он, качая головой.
Зато теперь все встало на свои места.
  
Она недавно заступалась за него не из жалости, а потому, что она уже была его. Головой и сердцем. От этой мысли Лукас скривился, словно от зубной боли.
Последние недели он наводил особую суету и порой оставался ночевать в гостях. Вот и не уследил за дочкой. Был бы бдителен и не допустил бы… не попустил…