Шанс (СИ)

— Хотя кого я обманываю? — прошептал он себе под нос.
Попытался встать, но вновь сел в кресло, ощущая, будто на его плечи навалился огромный камень. Да такой, что ноги не держали. Или это вино? Сколько он уже выпил? Впрочем, когда он считал?
Собравшись с силами, он все же встал.
Дошел до двери.
И вывалившись в соседнее помещение, с удивлением уставился на уставшего, сонного слугу. Старого. Что с юности Лукаса служит их семье. Тот и сейчас бдел тревогу хозяина, невзирая на годы и здоровье. А мог бы и уйти… мог… Нотарас уже давно не просил и не приказывал ему такого. Просто из уважения к верности и исполнительности.
  
— Анна у себя? — тихо спросил мегадука.
— Должна быть у себя, господин. — осторожно ответил слуга, внимательно глядя ему прямо в глаза. Без вызова, но открыто. Он давно уже никого и ничего не боялся. Годы сказывались.
— Сегодня снова ходила к нему?
— Почти каждый день ходит.
— Ночевала?
— Один раз. — очень тихо, почти беззвучно ответил старый слуга.
Лукас кивнул. С каким-то особым чувством обреченности. И это кивок был хуже любого крика.
— Позови ее.
— Ночь же.
— Сейчас же! — с нажимом процедил Нотарас. — И распорядись принести еще вина…
Через четверть часа послышались легкие шаги. А потом Анна вошла в комнату.
Уверенно.
Аккуратно одета. Волосы убраны. Лицо спокойное.
Слишком спокойное.
Это спокойствие Лукас ненавидел больше всего. Оно означало: она решила… все решила.
— Отец, — произнесла она и слегка наклонила голову.
— Не играй со мной в благочестие, — глухо буркнул Лукас.
— Для чего ты позвал меня в столь поздний час? Завершить старую партию в шахматы? — чуть выгнув бровь, спросила она, подпустив толику язвительности и насмешливости в тон.
У Лукаса нервно дернулась щека.
Секунда.
Третья.
И он словно бы, собрав себя в кулак, процедил:
— Ты была с ним.
Это не было вопросом. Это было приговором.
— Да, — ответила Анна.
Тихо.
Прямо.
Без оправданий.
Отчего Лукас вздрогнул всем телом, словно ему в лицо плеснули кипятком. Даже руки вскинул и невольно ощупал кожу. А потом, остро поглядев на нее, прошипел:
— Ты понимаешь, что ты натворила?
— Понимаю.
— Понимаешь⁈ — заорал он срываясь.
— Отец, вы пьяны, вам нужно поспать.
— МНЕ⁈ Ты положила голову нашей семьи на плаху! Ты дала им повод! Ты! Ты! Ты! — Лукаса словно заело от переполняющих его эмоций.
Анна чуть вздрогнула, но не отступила.
— Повод? Нет. Я никому ничего не давала, отец. — процедила она.
— Ты дала ему себя! — выкрикнул Лукас, и от этого слова ему стало почти физически мерзко. — Ты думаешь, что это просто похоть⁈ Ты думаешь, что это — «любовь»? Ты вообще понимаешь, где мы живем⁈
Анна выдержала паузу. И сказала тихо:
— Я живу в городе, который ты давно похоронил и с радостью устроился пировать на его могиле, время от времени поправляя покосившееся надгробие.
Лукас замер.
У него даже дыхание сбилось от таких слов. Ее дерзость выходила за все разумные пределы. Она… она говорила так, словно чувствовала себя по статусу выше.
— Что ты сказала? — прошептал он.
— Ты давно похоронил Константинополь, отец. И нас вместе с ним.
Лукас медленно, очень медленно побледнел.
— Это он тебе сказал? — с какой-то робкой надеждой в голосе спросил мегадука.
— Нет, — ответила Анна. — Это я вижу сама. И уже много лет.
— Ты лжешь! Ты повторяешь его слова! Его… холодные, умные слова! — Лукас почти задыхался. — Ты была у него, ты слушала его, ты… ты впитываешь его мысли и растворяешься в них! И теперь ты пришла читать мне проповедь⁈
Анна сжала пальцы. Потом по лицу скользнула холодная, злая усмешка. На мгновение. И она, скривившись, словно от отвращения, спросила:
— Ты настолько боишься услышать правду?
— Правду⁈ — выкрикнул Лукас и, схватившись за сердце, рухнул обратно в кресло. У него в ушах гудело, а в груди все ходило ходуном. Да и дышать стало тяжело.
— Как мать преставилась из тебя словно кости вынули. Ты словно отправился следом за ней. Мысленно. В своих грезах. — произнесла Анна, холодно глядя на него.
— Что ты несешь⁈ Неблагодарная…
— Ты своими руками в могилу сводишь и себя, и меня, и весь город.
— Дура… какая же ты дура… — покачал он головой. — Баба! Ты ведь ему все рассказала! Все!
Анна усмехнулась, а потом даже хохотнула.
— Тебе смешно⁈ — ахнул он.
— Отец он уже знает о городе больше, чем ты или я. Во всяком случае о той его части, которая его интересует. И понимает гораздо больше, чем ты думаешь.
— Он понимает… — Лукас скривился. — Да что он понимает⁈ Мы тут все сдохнем из-за него!
Анна вдруг подняла подбородок.
— Нет, отец.
— Что «нет»?
— Если мы и можем, где найти спасение, то только его промыслами. Ты даже не представляешь, что это за человек.
— В тебе говорит любовь… — возразил Лукас и отпил вина прямо из кувшинчика.
— Отец, не мешай ему. Не надо. — произнесла она удивительно холодно и отстраненно, отчего Нотарс чуть не подавился, делая очередной глоток «живительной влаги».
Закашлялся.
Прослезился.
А потом сурово глянув на нее, прорычал:
— Ты смеешь мне указывать⁈
— Я смею давать тебе совет.
— Засунь его знаешь куда этот свой совет! Яйца курицу не учат!
— Яйца? — усмехнулась Анна, а потом холодно добавила: — Если ты хочешь сдохнуть — иди и сдохни, раз тебе так уж хочется. Зачем ты в могилу тащишь всех нас?
Насупившись, Лукас уставился на нее.
Он пытался подобрать слова, но алкоголь и возмущение совершенно спутали сознание. Но ненадолго. Он справился…
— Ты думаешь, что он спасет Город⁈ — заорал Нотарас. — Ты думаешь, что один человек может переломить судьбу⁈ Ты думаешь, что ты своим телом покупаешь чудо⁈
Анна побледнела, но взгляд не отвела.
— Не смей говорить так, отец. — процедила она.
— А то что? — скривился он. — Ты принесла в мой дом позор! И опасность! Великую опасность!
Анна сделала шаг вперед и, посмотрев на него с жалостью и презрением, произнесла:
— Хотя бы себе не ври.
Лукас замер, отчетливо поняв: это тупик.
Она уже не его. А значит, изначальный план по манипуляции Константином через дочку пошел прахом. Впрочем, чего-то подобного он и ожидал.
— Хорошо, — сказал мегадука неожиданно ровно.
Анна напряглась.
Это «хорошо» было страшнее крика.
— Ты больна, Анна.
Она моргнула.
— Что?
— Ты больна, — повторил Лукас с нажимом. — Я это хорошо вижу. Лицо бледное. Глаза блестят. Голос… слабый. — он говорил, и с каждым словом в нем возвращалась привычная, чиновничья холодность. — Ты подцепила какую-то прилипчивую болячку. В городе сейчас всякое ходит.
Анна посмотрела на него с неверием.
— Ты… ты запираешь меня?
— Что ты? Нет. Я забочусь о тебе, — елейным голосом ответил Лукас. — Ты останешься дома. Под присмотром. С тетками. Никаких прогулок. Никаких визитов. Только в церковь по воскресеньям, но лишь со мной и в ближайшую.
— Отец…
— И никаких писем, — добавил Лукас.
Анна резко вдохнула.
— Это тюрьма.
— Это дом, — ответил Лукас. — Мой дом. И в нем действуют мои правила.
Анна сжала губы, но мгновение спустя взяла себя в руки и ровным тоном спросила:
— Ты думаешь, что это поможет?
— Да. Это поможет семье. — сухо сказал Лукас. — Я тебя больше не задерживаю. Ступай.
Она сдержанно ему поклонилась и молча вышла. Мегадука вышел следом и тихо начал отдавать приказы. Его девочка явно закусила удила и может начудить. Но ничего, он справится… не впервой…
* * *
Константин тем временем совершал вояж по городу.
  
Он решил поработать от земли и от людей. Что требовало «светить лицом» или, как позже стали говорить, «демонстрировать флаг». Ну и «ходить по земле», вникая в проблемы простых людей, заодно выискивая окна возможностей.