Шанс (СИ)

— Письмами? — хмуро уточнил княжич, который находился тут.
— Обожди Иван Васильевич. — остановил митрополит десятилетнего отрока. — Ты, добрый человек, славно по-нашему говоришь. Отколь?
— Из Рязани я. В младшей дружине князя стоял. Попал в плен татарский. Выкупа за меня не дали. От веры нашей православной не отрекся. Оттого обратили меня в раба и отправили торгом далее. В Царьграде, кой зовется Новый Рим али Константинополь, государь-император уничтожил торговцев рабами и освободил всех нас. Сославшись на ветхие законы еще Юстиниана, дескать, православных держать в рабстве нельзя и тем более ими торговать. После чего я пошел к нему на службу, дабы отблагодарить за милость.
  
— Не отрекся, значит. — серьезно произнес митрополит.
— Раз уж мы коснулись этого вопроса, позвольте вам передать это. — продолжил Аким, и взяв один из аккуратных, лаконичных ларцов, передал его помощнику митрополита.
— Что сие?
— Письма от освобожденных рабов православных к семьям их. Что, де, живы-здоровы и в вере стоят. Государь-император лично просил переслать их далее. Также там списки тех, кто надежно установлен как проданный в рабство и увезенный далее. Быть может, это станет хоть какой-то отрадой для близких.
— Благодарю, — произнес первое слово Василий. — Те, от чьего имени написаны письма, остались в Царьграде.
— Да. Они не имели за душой ничего. Посему государь-император предложил им отслужить ему три года верой-правдой. А потом, коли пожелают, он оплатит им дорогу до дома и поможет с ней. А коли нет, то и далее смогут ему служить.
Митрополит кивнул, принимая ответ.
Василий же спросил:
— Какие письма ты привез? Только эти?
— Нет, Василий Васильевич. Сие было просто малое дело, но доброе. Послали же меня с иным.
Он повернулся ко второму сопровождающему и, повернувшись к митрополиту, произнес, передавая ему тубу.
— Здесь письмо от патриарха Григория и патриаршая грамота, утверждающая твое избрание митрополитом. Он сожалеет, что это происходит с задержкой, и надеется на понимание. Злые языки уже позволили себе лишнее и стали обвинять московскую епархию в расколе и самочинном поставлении. Сие совершенно недопустимо и губительно для всего княжества.
Иона внимательно не него посмотрел.
Глаза в глаза.
Давяще.
Но бывший дружинник выдержал. После испытания рабством, которое его не сломило — таким Акима было не пробить.
— По униатскому обычаю грамота составлена? — наконец, после двух минут молчания, спросил он.
— Нет. По православному.
— Григорий же принял унию. Отрекся?
— Об этом следующее письмо. Государь-император нашел выход из скверного положения. Но можете не сомневаться — грамота сия составлена в полном соответствии со старыми образцами, православными. И не содержит поминания Папы или иные пустые вещи.
Митрополит кивнул.
Не то с благодарностью, не то с облегчением. И принял тубус. Немедленно его открыв и все проверив.
Все терпеливо ждали.
Молча.
Отчего в помещении стало удивительно тихо.
— Все так, Василий Васильевич. Гонец не обманул. — наконец подвел итог митрополит. — По старому, православному обычаю составлена грамота.
— А в его письме?
— Пояснение о том же. И сожаление о невозможности поступить так раньше в силу обстоятельств.
— Славно, — кивнул слепой великий князь.
— Ты упомянул о выходе, который нашел государь-император, — произнес митрополит. — Какой он?
— Сначала важно вот это, — сказал Аким, беря новый тубус. — Здесь фирман султана… очень скверный фирман.
Митрополит напрягся… да и вся принимающая сторона тоже.
— Что за фирман?
— Султан подтвердил в нем все земельные права Святой горы, все ее привилегии по налогам и сборам, а также заявил, что берет ее под свою защиту, как своих верных слуг. И что теперь их слова — его.
Митрополит словно поперхнулся.
Василий же хмыкнул.
Митрополит принял копию фирмана. Прочитал ее. И молча, не комментируя, отложил на небольшой приставной столик. Рядом с патриаршей грамотой.
Что ему было сказать?
Это требовалось осмыслить, ибо только что так случилось, что главный центр православной мысли прекратил свое существование. Нет. Физически люди все оставались живы-здоровы. Проблема заключалась в другом: они прекращали существовать именно как православный центр, из-за жесткого подчинения султану и ограничения свободы. Теперь все, что публично скажет Афон, получалось словами произнесенных с согласия и одобрения султана[1].
Катастрофа… это была сущая катастрофа…
И ее требовалось осмыслить. Аким же, выдержав некоторую паузу, продолжил, действуя по заранее утвержденному сценария императора:
— Теперь главное, — тяжело вздохнув, произнес он. — Уния.
Митрополит прям крепко подобрался, а черты его лица ожесточились.
— Комиссия, которую собрал государь-император, изучила текст унии и нашла массу… уязвимостей. Прежде всего по римскому праву она была недействительна. Ведь патриарх не подписал ее, умерев прежде.
— То есть, унии больше нет? — подался вперед митрополит с надеждой в глазах.
— Все интереснее. Понимая, что Папа будет и впредь пытаться чинить беззакония, пробуя подчинить себе православных, государь-император решил это предупредить. Текст унии был составлен очень небрежно. Почему — загадка. Однако это факт. И законники, привлеченные государем-императором, составили акт приема с комментариями, который превращал унию в пустышку.
— Не понимаю, — нахмурился Иона.
— Отказ от унии открывал возможность созвать ее позже снова и оформить все куда точнее. Подписание как есть — лишало православных их веры. Поэтому государь-император решил воспользоваться ошибкой Папы, который документ уже подписал. И принять его, с правками, полностью уничтожающими ее. Она есть? Есть. Заново уже не подписать. И назад Папе уже не сдать, ибо подпись стоит. Православие же полностью и всецело защищено от вмешательств Папы его же подписью. Заодно и обвинение в схизме снимается.
— Звучит… странно.
— А вы прочитайте. — произнес Аким и протянул шкатулку. — Здесь три свитка. Копия текста унии, акт и перевод акта на наш язык.
Митрополит так и поступил.
Открыл.
Посмотрел.
Еще раз посмотрел.
Даже глаза протер, не веря им.
— Что так? — поинтересовался Василий II.
— Папа на это никогда не пойдет. — уверенно резюмировал Иона.
— Именно по этой причине государь-император разослал этот акт в лучшие университеты Европы с просьбой провести экспертизу.
— Что сделать⁈ — ахнул митрополит.
— Проверить на соответствие праву. Публично. Заткнуть рот университетам Папа не сможет. Возразить по существу — тоже. Поэтому он либо постарается затянуть на века проверку, либо признать акт и тихо дело замолчать. Но и тут у него ничего не выйдет. Потому что акт создал прецедент, позволяющий франкам, цезарцам и гишпанцам, в свою очередь, ограничить Папу тем же способом. Ибо они очень уже тяготятся его горделивой заботы. Посему давление на Папу будет огромным.
— Какое… какая… — митрополит не мог подобрать слов.
Василий же улыбался.
— И личная просьба государя-императора, — продолжил Аким, обращаясь к митрополиту, — если будет такая возможность, напишите в Болонский университет, Сорбонну, Оксфорд и Кельн запрос, с просьбой уведомить о ходе проверки. Как заинтересованное лицо. Это еще сильнее затруднит для Папы попытки замять или замолчать дело.
— Какое изуверство… — еще шире улыбнулся Василий. — Папа, видно, расслабился, если позволил себя так ударить.
  
— Папа уже не тот, — резюмировал Аким.
Он был не единственным гонцом.
Отнюдь нет.
Узнав о прибытии кардинала и понимая, что дело нужно ускорять, Константин не только действительно разослал письма по университетам до встречи. Специально затянув ее на пару суток. Но и отправил гонцов всем более-менее значимым православным монархам. От Сербии до Грузии и далее на север — в Москву. Исключая Великое княжество Литовское, которым управлял католик — король Польши. Там Константин гонцов отправил к православному митрополиту, равно как и в Новгороде. Не забыв при этом и трех патриархов старой пентархии, что сидели в Антиохии, Иерусалиме и Александрии.