Петербургский врач 1 (СИ)

На круг вышли двое здоровяков — оба голые по пояс, оба с торсами, покрытыми шрамами и наколками. Один — с чёрной бородой, второй — напрочь лысый.
— Матросы с разных кораблей, — пояснил Андрей.
Толпа притихла в предвкушении. Захар махнул рукой.
Бой начался яростно — оба бросились друг на друга, как разъярённые быки. Удары сыпались градом, без всякого расчёта и экономии сил. Бородатый первым попал чисто, и в подбородок. Лысый отлетел назад, врезавшись спиной в толпу. Его вытолкнули обратно в ринг.
  
Но на ногах он удержался. Мотнул головой, сплюнул кровь и снова пошёл вперёд.
Следующую минуту они молотили друг друга с остервенением, от которого я невольно поморщился. Это была не драка — это была бойня. Кровь летела брызгами при каждом ударе.
А потом лысый вдруг осел — колени подогнулись, и он завалился на бок. Даже не упал — именно осел, как мешок, из которого высыпали содержимое.
Бородатый поднял руки. Толпа взревела.
— Быстро закончилось, — разочарованно протянул кто-то рядом.
Я смотрел, как лысого матроса приводят в чувство — лили воду на лицо, били по щекам. Он очнулся, но встать сам не смог. Его подхватили под руки и тоже куда-то уволокли.
— Ну как тебе? — спросил Николай, когда мы протискивались к выходу после всех боев. — Это нелегально все, сам понимаешь. В тюрьму не посадят, но полиция заявиться может. Хотя… тюрьма тоже возможна
— Занятно, — сказал я.
— А ты думал! — Андрей был явно доволен произведённым эффектом. — Такого в театрах не покажут. Это настоящая жизнь!
Я кивнул. Действительно, не покажут.
— Кстати, Извеков имел какое-то отношение к боям.
— Какое? — изумился я. Воображение услужливо подсказало Алексея Сергеевича, обменивающегося ударами с матросом под светом керосиновых ламп. Нет, это совсем за гранью.
— Точно не знаю! — развел руками Андрей. — Но кто-то из его людей тут дрался. Здесь, если что, деньги неплохие. Гораздо больше, чем жалование грузчика. Если побеждаешь, конечно. Я даже фамилию его может вспомню…
— Кудряш? — спросил я.
* * *
 Глава 23 
— Да, точно, он! — обрадовался Андрей. — Леня. Но я его не видел, только слышал о нем.
— И что, хорошо дрался?
Мы вышли на холодный ночной воздух. После духоты склада он казался почти ледяным. Я глубоко вдохнул, прочищая лёгкие от табачного дыма.
— Да, очень неплохо! А он и сейчас отирается рядом с Извековым?
— Появляется иногда, — как бы промежду прочим ответил я. — Забегал пару раз.
* * *
Алексей Дашков получил свёрток из рук человека, которого видел всего дважды в жизни. Как его зовут, он не знал.
— Осторожнее, — сказал человек. — Не трясите. Не роняйте. Держите в прохладном месте.
Дашков кивнул. Свёрток весил фунта три, не больше. Он сунул его под пальто, прижал локтем к боку и пошёл прочь от грязного трактира на Лиговке, где состоялась передача.
Сентябрьский вечер уже вступал в свои права. Фонари ещё не зажгли, но сумерки густели, превращая петербургские улицы в серую акварель. Дашков шёл быстро, но старался не бежать — бегущий человек привлекает внимание. «Никогда не бегите. Никогда не оглядывайтесь. Если вам кажется, что за вами следят — зайдите в магазин, купите папиросы, в помещении следить сложнее, там все сразу станет ясно».
Ему было двадцать два года. Худое лицо с высокими скулами, тёмные волосы почти до плеч, которые он по студенческой моде не стриг с весны. Большие карие глаза, которые женщины называли «горящими». Он учился на философском факультете Петербургского университета, читал Канта в подлиннике, писал стихи и верил, что одна правильно брошенная бомба может изменить ход истории.
Свёрток жёг ему бок сквозь ткань пальто.
Его квартира — если можно назвать квартирой комнату в девять аршин — находилась на третьем этаже старого дома с облупившейся жёлтой штукатуркой. Двор-колодец, узкий как могила, не пропускал дневного света даже в полдень. Соседи — мелкие чиновники, швеи, отставной унтер-офицер с вечно пьяной женой — не обращали на студента внимания. Он жил тихо, платил исправно, не пил, не хулиганил, девиц не водил. Идеальный жилец. Побольше бы таких.
Дашков поднялся по тёмной лестнице, стараясь не скрипеть ступенями. Отпер дверь, вошёл, запер за собой. Только тогда позволил себе выдохнуть.
Комната была почти пуста: железная кровать, стол, стул, этажерка с книгами. Конспекты по истории философии, керосиновая лампа. На стене — вырезанный из журнала портрет Софьи Перовской. Мученица. Святая. Она тоже была молода, когда взошла на эшафот.
Он достал свёрток из-под пальто и положил на кровать.
Бомба. Самая настоящая. Начинённая гремучим студнем, с химическим запалом. Человек, передавший её, объяснил механизм действия. Достаточно сильного удара, чтобы взорвалась.
Дашков спрятал свёрток под кровать, в дальний угол, за старым чемоданом. Потом сел к столу, хотел что-нибудь почитать, но буквы расплывались перед глазами. Он просидел так с четверть часа, глядя в стену.
Потом надел пальто и вышел.
Невский проспект в этот час горел огнями. Колючий свет электрических фонарей вдоль тротуаров, магазинные витрины, окна ресторанов — всё это сливалось в мерцающую реку света. Дашков шёл медленно, засунув руки в карманы, и смотрел на людей.
Вот господин в цилиндре ведёт под руку даму в платье из лилового шёлка — они смеются чему-то, запрокидывая головы. Офицер в белом кителе Преображенского полка покупает у мальчишки вечернюю газету — на первой полосе наверняка невеселые новости с японского фронта. Купец в поддёвке выходит из «Палкина», борода лоснится от жира, на пальцах золотые перстни. Вот проститутка в дешёвых перьях ловит взгляды у Пассажа — ей не больше шестнадцати, но она храбро улыбается.
Дашков остановился у витрины Елисеевского магазина. За стеклом громоздились горы ананасов, пирамиды апельсинов, связки бананов — роскошь, привезённая из дальних стран для тех, кто мог за неё заплатить. Рядом проходили женщины в дешевых платках. Они тащили корзины с бельём, которое стирали за копейки для этих самых едоков ананасов. Одна из них споткнулась, рассыпала бельё по грязному тротуару, принялась торопливо собирать.
Вот почему, подумал Дашков. Вот ради чего.
Но мысль не грела. Она была правильной, логичной, выведенной из десятков прочитанных книг и сотен часов споров в прокуренных студенческих комнатах. Она была истинной. Но холодной, ледяной.
Мимо прогрохотала конка, набитая людьми. Сквозь запотевшие окна он видел лица. Рабочие возвращались с заводов. Кухарки ехали с рынков. Приказчики дремали после долгого дня за прилавками. Эти люди не думали о революции. Они думали о хлебе. О крыше над головой. О детях, которых надо кормить.
Станут ли они счастливее, когда бомба разорвёт княжескую карету?
Никто не знает. Но Дашков считал, что так продолжаться не может. Что империя прогнила насквозь. Что тысячи гибнут на бессмысленной войне, пока министры воруют и развратничают. Что царская Россия — тюрьма, и единственный способ разрушить тюрьму — это уничтожать тюремщиков.
Но люди на Невском не выглядели заключёнными. Они выглядели… живыми. Занятыми своими мелкими радостями и мелкими печалями. Может, надо действовать как-то иначе?
Дашков мотнул головой. Нельзя думать об этом. Нельзя. Сомнения — роскошь, которую революционер не может себе позволить. Решение принято. Приговор вынесен. Осталось только привести его в исполнение.
  
Бомба лежит под кроватью. Приказ получен. Дата назначена.
Будь что будет.
Дашков усмехнулся, сам не зная чему.
Потом поднял воротник пальто и пошел обратно.
* * *
Домой я добрался за полночь.