Петербургский врач 1 (СИ)

Поднявшись по лестнице, я вспомнил запах в пустой соседней квартире. Затхлый, сладковатый, с какой-то земляной ноткой. Тогда я его списал на то, что помещение нежилое, закрытое. Но сейчас, стоя на тёмной площадке с ключом в руке, я вдруг понял, что именно он напоминает.
Плесень.
Не обычную — ту, что живёт в сырых углах и на подоконниках. Не мой пенициллин, ха. Нет. Что-то серьёзное, масштабное. Колония.
  
Я прислонился к стене и закрыл глаза, восстанавливая в памяти то, что знал о токсических плесневых поражениях помещений. Споры в воздухе. Микотоксины. Хроническое отравление при длительном вдыхании. Головные боли, слабость, проблемы с дыханием, снижение иммунитета…
Люди болеют. А то и умирают.
Вот тебе и нечистая сила.
Я тихо отпер свою дверь, прошёл в комнату и зажёг свет. Постоял минуту, потом вышел обратно на площадку.
Замок в соседней квартире уже отсутствовал. Я толкнул дверь и шагнул внутрь.
Пыль, старая мебель, занавешенные окна. В прошлый раз я осмотрел всё бегло — искал следы привидений, а не патогенов. Теперь буду иначе.
Начал с большой комнаты. Отодвинул от стены тяжёлый буфет — тот заскрипел по полу, и я замер, прислушиваясь. Тишина. Дом спал. Не проснулся из-за того, что в проклятой квартире нечистая сила начала двигать мебель.
За буфетом обои вздулись пузырём. Я поддел край ногтем и потянул. Бумага отошла легко, с влажным шелестом, и я увидел то, что искал.
Стена была чёрной. Не от копоти, а от плесени. Бархатистый налёт покрывал штукатурку сплошным ковром, уходя вверх к потолку и вниз к полу. Я содрал ещё кусок обоев — то же самое. И ещё. Колония занимала всю стену, от угла до угла.
Я прошёл во вторую комнату. Здесь было хуже. Плесень под обоями добралась до потолка — пятна расползались от угла, как чернила по мокрой бумаге.
Вот оно.
Аспергилл. Или что-то из стахиботрисов. Чёрная плесень, классика жанра.
Жильцы дышали этим. Споры оседали в лёгких, токсины накапливались в организме. Кто послабее — болел. Кто совсем слабый — умирал. А соседи крестились и шептались про нечистую силу.
Петербург в то время — рай для черной плесени. Постоянная сырость, туманы и близость грунтовых вод. Узкие дворы-колодцы, куда никогда не заглядывает солнце (главный враг плесени). Дешевые квартиры оклеивали обоями прямо по сырой штукатурке, а клей делали из мучного клейстера или костного клея — это чистейшая питательная среда для грибка. Под старыми, отходящими от стен обоями плесень могла разрастаться на квадратные метры.
Грибок действует тихо, но разрушительно, выпуская в воздух микотоксины и миллиарды спор. Жизнь в такой комнате — это медленное отравление. Постоянное вдыхание токсинов вызывает жесточайшие мигрени, носовые кровотечения, хроническую усталость, тошноту и когнитивные нарушения.
Споры грибка проникают глубоко в легкие. У людей с ослабленным иммунитетом грибок начинает расти прямо внутри легочной ткани, образуя аспергилломы (грибковые шары). Это вызывает кашель с кровью, удушье и тяжелую некротическую пневмонию. Без современных лекарств смертность от инвазивного аспергиллеза даже в двадцать первом веке крайне высока, а в те времена это стопроцентный приговор.
Наука и общество находились в практически полном неведении относительно того, насколько смертоносной может быть черная плесень.
Медицина знала, что грибки вызывают кожные болезни (стригущий лишай, паршу) или молочницу. Но то, что плесень со стены может проникнуть в легкие и убить человека, казалось фантастикой. Случаи аспергиллеза (когда грибок прорастает в легких) иногда находили патологоанатомы на вскрытиях, но это считалось редчайшей экзотикой.
Понятия о том, что плесень выделяет в воздух яд, просто не существовало. Ее токсическое действие впервые всерьез начнут изучать только в 1930-х годах в СССР, когда от нее начнут массово гибнуть лошади на юге страны. Для жителей петербургских доходных домов черная плесень была не болезнью, а так, мелким бытовым неудобством.
А еще черная плесень может вызывать галлюцинации. Выделяемые ей яды способны проникать через гематоэнцефалический барьер прямо в мозг, вызывая воспаление центральной нервной системы и нарушая работу нейромедиаторов. У человека начинается жесточайшая паранойя, панические атаки, дезориентация, мрачные и пугающие видения. Человеку кажется, что в углах комнаты кто-то стоит (периферическое зрение выдает «тени»), он может слышать шепотки, скрипы, шаги, ощущать чье-то присутствие за спиной.
В общем, диагноз квартире поставлен. Теперь надо лечить. Причем не пилюлями, а оперировать.
Я еще раз огляделся. Две комнаты, кладовка, потолки высокие. Считай, втрое больше моей каморки. Почти идеально на ближайшее время.
Плесень — это проблема, но решаемая. Содрать обои, отбить штукатурку до кирпича, обработать стены чем-то очень злым.
Зато потом — собственная лаборатория. Не угол в комнате с банками на подоконнике, а настоящее рабочее пространство. Кладовку под культуры, большую комнату под оборудование… Как-то так. Вариантов уйма.
Я вышел на площадку, заперев за собой дверь.
Завтра поговорю с Графиней. Скажу, что готов взять проклятую квартиру за ту же цену, что плачу сейчас. Она решит, что я спятил. Может, даже попытается отговорить — побоится, что и я заболею. Объясню ей, что происходит. Надеюсь, она согласится.
…- Барышня у себя, — сообщила мне Глаша ледяным голосом.
— Благодарю.
Аня по-прежнему была в своей постели.
— Вадим!
— Добрый день. — Я закрыл дверь подошел к ней. — Принёс лекарство. Как самочувствие?
Анна показала на книгу. Томик в потёртом переплёте, что-то французское.
— Отличное! А неделю назад была похожа на привидение. Сижу, читаю. Вообще не устаю от чтения.
— Аппетит?
— Замечательно. Родители видят, что мне намного лучше, хотя я им всего не говорю. Глаша пока, слава богу, молчит. Ничего не понимает, но молчит. Но от нее больше ничего и не требуется.
Аня засмеялась.
— Это хорошо. — Я поставил бутыль на стол. — Продолжайте пить раствор. Через день можно будет прекратить. Пусть вам готовят только хорошую еду, не диетическую. В ней будет то же, что и в лекарстве, только меньше, но вам этого станет хватать.
Анна посмотрела на меня долгим взглядом.
— Вы меня спасли, — сказала она тихо. — Понимаете это?
— Вас спас ваш организм. Я только помог ему немного. Рад, что вам лучше. Не буду больше отнимать время.
Я встал, поклонился и сделал шаг к двери.
— Вадим!
Я обернулся.
— Останьтесь. Ненадолго.
— Не думаю, что это удобно. Я опасаюсь, что ваша горничная доставит вам неприятности.
— Пожалуйста.
Я поставил стул к постели и сел. Мы оказались совсем рядом.
— Мне всё время хочется вас о чём-то спросить, — сказала Анна.
— Спрашивайте о чём угодно.
Она покачала головой.
— В том-то и дело… не знаю, о чем спросить. Обычные вопросы — где вы учились, откуда родом… они кажутся какими-то… неправильными. Как будто ответы ничего не объяснят.
Я промолчал. Она была очень-очень права. Ответы бы ничего не объяснили.
— Вы необычный человек, Вадим Александрович. — Анна наклонила голову, рассматривая меня. — Вы секретарь, но знаете медицину лучше доктора. Вы приносите какой-то раствор — простую воду с солью и сахаром, как вы говорите — и я выздоравливаю после трёх месяцев, когда лучшие врачи Петербурга только разводили руками. Рискуете из-за меня. А я ведь ничем не лучше других людей в Петербурге. Тысячи болеют, и даже больше.
— Простая вода с солью иногда творит чудеса, — ответил я.
  
А что мне еще было сказать?
— Да. Вот именно, чудеса.
Она засмеялась.
— Мне все-таки пора, — вздохнув, произнес я, начиная подниматься.
Анна протянула руку и взяла меня за запястье. Пальцы тёплые, хотя не так давно они были холодными как лёд. Я помнил. Тонкие, бледные, на безымянном — след от кольца, которое стало слишком велико для исхудавшей руки.