Неразрывная цепь

Точно по программе цифры дошли до нуля, из-под ускорителя повалил дым. Знакомый нарастающий рёв. Все смотрели, как величественная серебристая ракета уходит в облачный слой, накрывший мыс. Ещё несколько секунд после того, как она исчезла в облаках, до нас долетал звук двигателей.
По наушникам я слышал, что первую минуту всё шло нормально. Потом канал связи захлестнула волна сообщений. Телеметрия с борта пропала. Мгновение спустя сообщили, что потеряли и радарное сопровождение. Вскоре кто-то заявил, что слышал взрыв. Я сам его не слышал, но нужды в этом не было — и так всё было ясно: и ракета, и капсула потеряны.
  
Разочарование было сильнее, чем потрясение. Примерно в половине запусков тех лет что-нибудь да шло не так. Просто не хотелось, чтобы этим разом оказался наш. Я был почти уверен, что мы изрядно напугали астронавтов.
Часто говорю, что работа на стартовом столе — всё равно что жизнь в скороварке. Инженерные накладки, опасные утечки топлива, графики, которые мы едва успевали выдерживать. А аварийные пуски не добавляли оптимизма. Неважно — техник ты или астронавт. Нервное напряжение было огромным. Каждый справлялся по-своему, но маленькие розыгрыши — мы называли их «поддёвками» — были общим способом стравить пар.
Шепард был человеком противоречивым. Иной день — холоден как айсберг, другой — весь в шутках. Но даже в розыгрышах в нём сквозила злобинка.
Однажды, когда мы проводили испытание на Столе № 5, Уолту Уильямсу позвонили. Его срочно ждали на пресс-конференции в Коко-Бич. Машины у него в тот день не было, и он соображал, как успеть вовремя. Шепард бросил ему ключи от своего серого «Корвета»: — Без проблем, Уолт. Бери мою тачку. Я с Гасом доеду до обеда. Уильямс поблагодарил и укатил. Шепард сразу же двинулся к телефону и вышел на охрану: — Слушайте, это Эл Шепард. Какой-то сукин сын угнал мой «Корвет» — едет к Южным воротам.
Когда Уильямс подъехал к воротам, четверо охранников его остановили и выдернули из кабриолета. Его уже прижимали к стене, когда он убедил их позвонить Шепарду на стол.
— А, это он был? Ну да, конечно, всё нормально, — ответил Шепард с дьявольской ухмылкой.
В другой раз к жилым помещениям астронавтов должна была приехать съёмочная группа. Шепард раздобыл горсть картонных шайб и вставил их за резьбовые предохранители в щитке, куда кинооператоры будут включать оборудование. Немало удовольствия он получил, наблюдая, как бедолаги пытаются понять, почему ничего из их аппаратуры не работает.
Гленн, напротив, был человеком прямым и правильным. С публикой — всегда доброжелательный, с нами — в целом тоже.
Я состоял в пресвитерианской церкви в Коко-Бич. По летам там устраивали что-то вроде лагеря для детей. Помню, однажды я попросил Джона приехать поговорить с ребятами. Как я и ожидал, он с радостью согласился.
В день визита Джон немного опаздывал. Я начал встречу сам, рассказав детям о задачах и целях программы «Меркурий». Потом мы поговорили об общих вопросах космических полётов: ракеты, подготовка астронавтов — всё такое. Когда Джон пришёл, я представил его ребятам как своего знакомого из НАСА. Назвал его «Джон», но не сказал, что он астронавт.
Джон взял слово и начал описывать фазы запуска, вывод на орбиту, объяснять, как аппарат держится на орбите.
— Когда мы возвращаем аппарат, — сказал он, — надо быть очень точными. Войдёшь под неправильным углом — и аппарат может рикошетом уйти обратно в космос, и астронавт уже никогда не вернётся домой.
Я подбросил группе вопрос: — А что нам делать, если мы потеряем астронавта вот так? Закрыть программу? Один мальчик немедленно откликнулся: — Да ладно, у вас же ещё шестеро есть! Совещания по разработке и состоянию дел проходили по всей стране, так что я часто летал то в Хантсвилл, то обратно на завод «Макдоннелл» в Сент-Луис. Поездки в Сент-Луис нравились мне больше: там я мог своими глазами видеть, как идут разработка и испытания аппарата.
Как правило, ангар, где собирали капсулы «Меркурий», был чист и упорядочен. Но в один из приездов, войдя внутрь, я уловил отчётливый деревенский запах.
— Тут пахнет как в свинарнике, — сказал я кому-то из инженеров. Тот указал мне в угол здания. Там и был свинарник. Самый настоящий. Дюжина хрюкающих свиней разлеглась в толстой соломе. Вдоль стены — кормушки и поилки.
Хотя по плану капсулы «Меркурий» должны были приводняться под парашютом, нужно было быть готовыми к иным вариантам. Конструкция аппарата, и в особенности кресла астронавтов, должна была выдерживать значительные нагрузки при жёсткой посадке или ударе о твёрдую поверхность. Строение внутренних органов свиней, а также соотношение их веса и массы костей примерно соответствуют человеческим. Именно поэтому они стали подопытными в серии испытаний на удар.
Для животных спроектировали кресла на амортизирующих конструкциях из сотового алюминия. С высоты до сорока футов (12 м) доблестные свиньи проверяли энергопоглощающие свойства различных конфигураций сотовой структуры. Соседний детский центр высоко оценил внезапно свалившийся урожай окороков и свиных отбивных.
Обратно на мысу дрессировкой наших подопытных занялись ВВС. Два шимпанзе, Хэм и Энос, были отобраны в качестве первых пассажиров «Меркурия».
Хэм был существом вполне добродушным, а вот Энос, бывало, показывал характер. Мы, как правило, старались держать его от публики подальше. Тем не менее VIP-персоны всех мастей постоянно приезжали на экскурсии и хотели видеть всё. Сопровождать их обычно приходилось мне.
Один конгрессмен — не помню его имени — приехал с ознакомительной миссией. По обыкновению, роль сопровождающего досталась мне.
— Хочу посмотреть на обезьян, — потребовал толстенький политик.
— Ну, строго говоря, это шимпанзе, — поправил я.
— Для меня все они обезьяны, и я хочу их видеть.
Разъяснять разницу между приматами было явно бесполезно, поэтому я уточнил у тренеров ВВС, можно ли подойти к Хэму.
— Хэм сейчас на тренировке, зато Энос только что закончил сеанс, — сообщили мне.
Я понимал, что Энос — плохой рекламный агент программы, и вернулся сказать конгрессмену, что ни один из шимпанзе сейчас недоступен. Гость не принял отказа и настаивал на встрече хоть с какой-нибудь «обезьяной». Ну что ж, сам напросился. Я примерно представлял, чего ждать.
Мы вышли из Ангара S и зашли в соседнее жестяное строение, где жили шимпанзе. Внутри несколько техников ВВС занимались бумагами, Энос стоял в клетке. Увидев незнакомца-конгрессмена, он схватился за прутья и начал рычать.
— Значит, вот он — астронавт? — хохотнул конгрессмен и подошёл к клетке. — Ну и что ты там делаешь, маленький космонавт? Энос отошёл от прутьев и присел на руки.
— Хочешь прокатиться на ракете? — поддразнивал конгрессмен.
Энос достал руки из-под себя — в них было зажато свежее, исходящее паром подношение. С рычанием он швырнул его прямо в конгрессмена. Я заранее ожидал чего-то подобного и заблаговременно отошёл в сторону.
— Чёрт возьми! — взревел наш упитанный гость, отряхивая с галстука и рубашки отвратительную грязь тыльными сторонами ладоней.
В ближайшее время конгрессмен убыл обратно в Орландо, и, сдаётся мне, больше в гостях у нас не бывал.
Несколько недель спустя после неудачного полёта «Меркурий-Атлас-1» наша группа «Редстоуна» была готова к «Меркурий-Редстоун-1». После столь долгой полосы неудач с запусками «Меркурия» все были на взводе. Позволить себе ещё один провал мы просто не могли.
«Меркурий-Редстоун-1», или MR-1, должен был вывести капсулу по суборбитальной траектории на высоту около 115 миль (185 км) над Атлантикой. Это было полноценное испытание полётного профиля для первого астронавта. Старт имел огромное значение, и снова почти все причастные к программе съехались на мыс.
  
Подготовив аппарат к пуску и проследив за откаткой башни обслуживания, я вместе с командой по зачистке присоединился к остальным зрителям в зоне отхода. В четверти мили открывался отличный обзор. «Редстоун» стоял высокий на Столе № 5.