Смерть чужака
Внизу, на набережной, стоял паб под названием «Клахан» [11]. Хэмиш толкнул дверь и вошел внутрь. Это было мрачное, затянутое дымом помещение с музыкальным автоматом, из которого доносилось меланхоличное кантри. В понедельник вечером здесь почти никого не было – завсегдатаи потратили все деньги еще в субботу. Хэмиш заказал бутылку пива и уселся за столиком у окна.
Ковбой из музыкального автомата, все стенавший о том, что его сын называет другого мужчину папашей, замолк.
Дверь открылась, и вошел высокий стройный мужчина. Хэмиш бросил на него любопытный взгляд. Он отметил аккуратно уложенные волнистые волосы вошедшего, очки в роговой оправе, бледную кожу и выступающие передние зубы. На мужчине было пальто из верблюжьей шерсти, под которым виднелся угольно-серый костюм из камвольной ткани, клетчатая рубашка и облегающий жилет.
Он заказал джин с тоником, а затем осмотрелся вокруг. Его взгляд упал на Хэмиша. Он поколебался, но все-таки подошел. «Приезжий», – подумал Хэмиш. Ни один местный не подойдет к незнакомому копу. Жена священника не в счет – ею двигало чувство долга.
– Вы Макбет, – сказал он. – А меня зовут Гарри Маккей.
– Кажется, вы не местный, – сказал Хэмиш.
– О, я вырос здесь, но большую часть жизни провел в Эдинбурге, – ответил Маккей.
– И что привело вас обратно?
– Я агент по недвижимости. Работаю на «Куин и Эрл».
– Не видел вашего офиса на главной улице, – сказал Хэмиш.
– Да, его там нет, – отозвался Маккей. – К агентам по недвижимости здесь относятся с подозрением. Мой офис на другом берегу озера, там, где муниципальное жилье.
– Навряд ли у вас бизнес процветает в этой части Сазерленда, – сказал Хэмиш, наблюдая, как агент по недвижимости прикуривает от золотой зажигалки «Данхилл».
– Вы будете удивлены, Макбет. Знаете замок Бэран?
– Ага, та громадина на западе. В прошлом году его купил американец.
– Так это я его продал, – с гордостью сказал Маккей. – Я делаю деньги не на местных жителях, а на иностранцах и экспатах. Этот замок принес мне более миллиона фунтов. А Крингстейн, местная большая шишка, купил у меня Страхан-хаус и прилегающие земли. Ну что, как нынче дела с преступностью в Кроэне?
– На меня уже свалилось дело о колдовстве, – сказал Хэмиш.
– А, Мейнворинги с их порчей? Кто-то из местных стремится выжить этого болвана отсюда, и я не могу их винить. Высокомерный ублюдок.
– Вам-то он дорогу не переходил?
– Думаю, что намеревался, – усмехнулся Маккей. – Он купил еще два крофта с домами за пределами города. Зачем – бог знает. Землю он использует, а вот дома пустуют. Его собственный дом был декрофтингован [12], как и те два дома. Это случилось около шести лет назад. Я думал, он будет конкурировать со мной, выставив их на продажу, но нет. Крофты – та еще морока для агента по недвижимости.
Наступило короткое молчание – оба размышляли о превратностях крофтинга. Слово «крофт» произошло от гэльского coirtean, что означает «небольшое огороженное поле». В старину в графствах Шетланд, Оркни, Кейтнесс, Сазерленд, Росс и Кромарти, Инвернесс и Аргайл существовало убеждение, что длительная аренда дает право на «милость», то есть на постоянное поселение. Однако в прежние времена Шотландские огораживания [13] заставили крофтеров хлебнуть горя: фермеров сгоняли с их высокогорных участков, чтобы превратить Сазерленд в одно большое овцеводческое пастбище. Чтобы обезопасить их, был принят «Закон о крофтинге», положивший конец абсолютной власти землевладельцев. Теперь, когда фермер получал в аренду крофт или участок, он мог не бояться, что хозяин отнимет у него землю и прогонит взашей. Кроме того, крофтер мог оформить землю в собственность, то есть выкупить ее у землевладельца по разумной цене, но немногие решались на это. По большей части шотландцы боялись перемен, предпочитая и дальше арендовать свои маленькие убыточные участки и получать государственные субсидии. Иногда недобросовестные агенты по недвижимости продавали старые домики на крофтах в качестве дач, позволяя клиентам думать, будто земля на участке переходит в их собственность. В результате незадачливые покупатели обнаруживали, что крофты должны круглогодично обрабатываться, иначе Крофтинговая комиссия откажет в аренде, а переуступке крофта могут помешать соседи, которые по въевшейся привычке настроены против любого чужака.
Хэмиш первым нарушил молчание:
– И никто не возражал, что он купил еще два крофта в дополнение к своему? – спросил он.
– Тогда люди относились к нему не так плохо, как сейчас. Эти два участка примыкают к тому, что он унаследовал от тетки. А вокруг на многие мили сплошные болота. Рядом нет других фермеров, которые могли бы воспротивиться. Большинство крофтов находится по другую сторону Кроэна. К тому же подобное происходит на каждом шагу. У некоторых здешних крофтеров достаточно земли, чтобы организовать неплохую такую ферму. Конечно, в отличие от Мейнворинга, декрофтингом они себя не утруждают, потому что боятся потерять государственные субсидии.
– И землевладелец тоже не возражал?
– Крингстейн? Да ему наплевать. Он получает с фермеров сущие гроши. К тому же у арендаторов крофтов больше прав в этом вопросе, чем у землевладельца. Ведь тот обязан продать крофтеру землю по первой просьбе, да еще и за смехотворно низкую цену. Мейнворинг не скупился, хотя я мог бы выручить для владельцев тех домов гораздо больше денег, если бы они подождали. А он предложил заплатить сразу, и они тут же согласились. – Маккей кивнул на дверь и добавил: – Как говорится, помяни черта…
В паб как раз зашел Мейнворинг и направился к стойке. За ним следовали двое огромных сазерлендцев, оба ростом выше шести футов.
– А это кто такие? – спросил Хэмиш, понимая, что ему неплохо бы улизнуть до того, как Мейнворинг его заметит, но любопытство взяло верх.
– Тот, что в кожаной шляпе, – Алистер Ганн, – ответил Маккей. – Он работает в Комиссии по лесному хозяйству, а на стороне подрабатывает гилли [14], когда из Лондона приезжают богачи. Его друг, Дуги Макдональд, тоже работает гилли, когда не спит или не пропивает свое пособие.
Хэмиш слышал, что местный землевладелец, мистер Крингстейн (у которого к тому же было производство туалетной бумаги), управлял домом и землей, следуя старым порядкам. Вопреки мрачным ожиданиям, он вел дела так же, как и аристократ, у которого он выкупил участки. Гилли, или «горные слуги», неплохо зарабатывали, когда Крингстейн устраивал приемы. Они катали гостей по реке, учили их ловить рыбу и носили за ними снасти.
Хэмиш видел, что оба гилли хотели бы распрощаться с Мейнворингом как можно скорее, но держались рядом, позволяя ему играть в лэрда [15], как бы их это ни раздражало.
– Знаете, что с теткой моей приключилось на днях? – спросил Алистер Ганн. – Она, короче, едет на автобусе в Голспи в новехонькой шубе и слышит, как малец один позади нее болтает со своей мамашей. А потом она унюхала запах апельсинов, и знаете что? Чувствует, будто что-то сзади трется о ее новенькую шубу.
– Ради всего святого, – сказал Мейнворинг, – с чьей теткой такого не случалось? История стара, как эти холмы. Дай-ка угадаю, и тут твоя тетка услышала, как мать ребенка говорит: «Не делай так, дорогой. У тебя весь апельсин будет в шерсти».
– И вовсе нет, – возразил Алистер Ганн. – Это вообще другая история.
– Какая же? – спросил Мейнворинг с веселым презрением в голосе.
– Не буду я вам рассказывать, раз вы не хотите слушать, – раздраженно буркнул Алистер.
– Наверняка потому, что тебе и рассказать-то нечего, – глумливо заметил Мейнворинг. – Знаете, в чем ваша беда, ребята? Вы услышите какой-нибудь старый анекдот по радио и тут же начинаете рассказывать, будто эта история произошла с вашей родней.