Инквизитор. Охотник на попаданцев (СИ)

— И что нам даёт этот Колесников?
— Фамилии — это крючки, — Пётр пододвинул лист ко мне. — Наведём справки по старым родословным книгам, по спискам служащих колоний. Через них найдём других. А через других, может, и на след ордена выйдем.
Я смотрел на пожелтевшую бумагу. Семь фамилий, выведенных старомодным почерком. Семь человек на краю империи. Исключили какого-то Колесникова. За что? Почему?
  
— Даже если мы найдём их потомков, — сказал я, — что дальше? Спросим, не знают ли они про Орден Осьминога?
— А хотя бы попытаемся, — Пётр усмехнулся. — Но сначала надо вернуть эту папку на место. Каждый лист в закрытом хранилище имеет учётный номер.
— Скажи честно, что ты просто не хочешь подставлять Тамару Николаевну.
— И это тоже, — наставник не стал отпираться. Полез во внутренний карман, достал блокнот в кожаном переплёте и карандаш. — А теперь диктуй.
Я начал диктовать, он записывал своим убористым почерком. Фамилии, даты, обрывки фраз. Когда закончили, я спрятал оригинал обратно в папку.
— Ещё кое-что, — Пётр убрал блокнот и многозначительно посмотрел на меня. — Завтра утром встречаемся перед библиотекой, с тебя цветы для Тамары Николаевны.
Я посмотрел на старика.
— Почему с меня?
— Потому что это твоя оплошность, — наставник кивнул на папку. — Ты взял — ты и исправляй.
— Вы же не остановили.
Пётр поднял бровь.
— Я наставник. Наставники не останавливают. Они наблюдают, а потом отправляют стажёров покупать цветы.
Я покосился на него. Петр дожёвывал хлеб с совершенно безмятежным видом.
— Какие хоть цветы?
— Полевые, свежие, — он махнул рукой. — Тамара Николаевна женщина с достоинством. Розы она воспримет как попытку купить молчание. А вот полевые цветы — как уважение.
— Знаешь, — сказал я, засовывая папку под куртку, — если бы я её не взял, ушла бы на утилизацию вместе с остальными документами.
Пётр помолчал секунду.
— Ушла бы, — кивнул он. — Иногда прокол и удача — одно и то же.
Я улыбнулся наставнику, прекрасно понимая, о чём он.
— Завтра пойдём в библиотеку, не скрываясь, — продолжил старик, поднимаясь со стула. — Вернём это добро и продолжим поиски.
Мы расплатились и вышли на улицу.
Люди спешили по своим делам, трамваи звенели, где-то играла музыка. Мы свернули в сторону дома, решили прогуляться пешком. Пётр шёл рядом, заложив руки за спину, и изредка поглядывал на витрины. Я же думал о предстоящих поисках в библиотеке.
Дома наставник сразу ушёл наверх ставить чайник. Я задержался в гараже. Папку стоило оставить в надёжном месте. Спрятал за верстаком, в глубокую нишу под инструментами.
На кухне старик уже вовсю хозяйничал: разлил чай по кружкам, на столе лежала горка сушек, купленных по дороге у булочника.
— Садись, — кивнул Пётр. — Устал я за сегодня. Возраст.
Я сел, отхлебнул горячего чая. Взял одну из сушек и разломил её в кулаке на четыре части.
— Пётр Христофорович, а вы правда думаете, что эти фамилии могут вывести нас на орден?
— Да, — старик помешал ложечкой в кружке. — В нашем деле главное зацепиться за ниточку. А там потянешь — глядишь, и клубок размотается.
За окном небо порозовело от низкого солнца.
В дверь позвонили.
Я посмотрел на часы — половина одиннадцатого. Пётр вопросительно поднял бровь. Я пожал плечами и спустился вниз открывать.
На пороге стоял Волков.
— Привет, труженик! Не спишь? — он перешагнул порог, не дожидаясь приглашения. — Я домой ехал, дай, думаю, загляну. Расскажу, чем дело кончилось.
— Заходи. Чай будешь?
— А то!
Мы поднялись на кухню. Пётр при виде Волкова чуть приподнял бровь, но ничего не сказал.
— Здравствуйте, Пётр Христофорович. Не ожидал вас здесь застать.
— Я вообще-то тут живу, — усмехнулся наставник. — Временно.
Волков сел за стол, оглядел сушки.
— О, люблю похрустеть.
Я налил Диме чаю. Он отхлебнул и тут же притянул к себе десяток сушек.
— Ну, рассказывай. Как там мой одержимый?
— Да никак, эти крысы из аналитического отдела забрали его сразу после оформления. А нас отправили на срочный вызов. Но там мелочь была, полицейские сами бы справились.
Волков говорил легко, с обычной непринуждённостью. Рассказывал охотно, смеялся над собой, когда описывал, как вместо серьёзного дела они три часа искали и обезвреживали завалившийся куда-то бытовой артефакт в коммунальной квартире. Просто хороший парень, заехавший рассказать, как прошёл день.
— Слушай, — Волков допил чай и отставил кружку. — А сколько у тебе ещё дней отстранения?
— В понедельник выхожу.
— Отлично! Давай вместе на работу поедем, погоняем.
— Договорились.
— Ну, я тогда пошёл. Завтра с утра, чует моё сердце, писаниной загрузят по уши, — друг встал. — Спокойной ночи, Пётр Христофорович.
Я проводил Диму до двери. Он вышел, махнул рукой и зашагал к дому напротив. Я закрыл дверь и вернулся на кухню.
Пётр сидел с задумчивым видом.
— Хороший парень Димка, — сказал он. — Душевный.
Старик жевал сушку, глядя в окно. Больше ничего не добавил.
Мы разошлись по комнатам. Я лёг, но долго ворочался, глядя в потолок. Колесников. Кто он такой? И почему его исключили?
Ответов не было, но, надеюсь, что-нибудь откопаем.
Утром я вышел из дома за час до открытия библиотеки.
Цветочный лоток на Сенной нашёлся быстро. Пожилая женщина в фартуке раскладывала товар, позвякивала жестяными вёдрами. Розы, пионы, гортензии, лилии — тут были цветы на любой вкус, но вот диких не видно.
— Полевые есть?
Продавщица окинула меня взглядом, отложила шикарный букет роз.
— Есть, — она вытащила из-под прилавка небольшой свёрток с ромашками и васильками. — Для чего вам?
Увидев на моём лице непонимание, женщина уточнила:
— Извинения или просто так?
Я задумался.
— Извинения. Но без сантиментов. Чтобы человек понял, что я не полный идиот.
Продавщица усмехнулась и перевязала букет суровой бечёвкой.
— Тогда без банта. Так серьёзнее.
Я заплатил. Она была права.
Пётр уже ждал у библиотеки, в пиджаке, на этот раз с портфелем. Посмотрел на букет и одобрительно кивнул.
— Без банта, — заметил старик.
— Без банта, — подтвердил я.
— Правильно.
— На этот раз через главный вход, у Ивановича сегодня выходной.
Вчерашние охранники у рамки мельком глянули на удостоверение Петра, моё даже не спросили, пропустили так, не забыв при этом уважительно поздороваться.
— Запомнили, — довольно крякнул Пётр, тыча меня локтем в бок, — значит, не сообразят, что у тебя документ недействительный.
Поплутав по нескончаемым коридорам и лестницам, мы подошли к двери.
— Я зайду первым, — сказал дед негромко. — Займу её на пять минут. Ты в это время проходи в архив, если он открыт, и действуй.
— А цветы?
— Цветы потом. Сначала главное.
Зашёл следом за Петром. Женщина сидела за своим столом и перебирала карточки: прямая спина, аккуратно уложенные волосы, каменное лицо. При нашем появлении не пошевелилась.
— Доброе утро, Тамара Николаевна, — Пётр подошёл к её столу с видом озабоченного исследователя. — Вы могли бы помочь?
Наставник заговорил негромко, обстоятельно. Женщина повернулась к нему, достала журнал. Пётр навис над ней с самым озабоченным видом.
Я, мельком поздоровавшись, шагнул левее, чтобы обойти конторку и попасть в архив, где вовсю кипела работа.
Работники архива что-то перекладывали из коробки в коробку, сверялись с журналом.
На украденной папке был инвентаризационный номер, по которому можно вычислить место, где она стояла до изъятия. Третья секция. Шестой ряд. Пятый стеллаж. Двенадцатая полка. Я вытащил папку из-под куртки и поставил на полупустую полку.
  
Выдохнул.
Постоял секунду. Ряды папок смотрели на меня учётными номерами. Скучный архивный порядок.
Пошёл в картотечный зал, вытащил ящик с родовыми книгами XVIII века. Минут через десять рядом материализовался Пётр.