Инквизитор. Охотник на попаданцев (СИ)

— Как?
— Нормально.
Мы просидели ещё часа полтора. Потом я взял букет: всё это время он стоял у ножки стула. Пустил немного магии жизни, чтобы освежить цветы, и подошёл к столу Тамары Николаевны.
Она подняла взгляд.
Я молча положил букет на край стола.
Женщина посмотрела на цветы, потом на меня. В её взгляде что-то неуловимо изменилось, словно льдина в первые дни весны: форму держит, но уже немного иначе.
  
— Полевые, — сказала она ровно.
— Полевые, — подтвердил я.
Пауза.
— Молодой человек, — произнесла архивариус тихо. — Вы положили папку на место. Это правильно.
Я кивнул.
— Хорошо, — женщина взяла букет и не торопясь понюхала. — Ещё одна такая выходка — и вы лишитесь доступа. Даже протекция Петра Христофоровича не поможет. Я служу империи, а не конкретным людям. Хоть и помню, кто помог мне в трудные годы.
Архивариус перевела взгляд на наставника. Тот стоял с совершенно непроницаемым лицом.
— Несите уже вазу с водой, — Тамара Николаевна чуть заметно махнула рукой и снова уткнулась в карточки.
До обеда мы провели время в архиве, потом вышли перекусить и снова зарылись в бумагах.
В последующие три дня мы с Петром пропадали в библиотеке с утра до вечера. Четверг, пятница, суббота. Глаза уставали от мелкого шрифта, пальцы запачкались в старых чернилах. Мы перерыли горы родословных книг, списков служащих колоний начала XVIII века, старых отчётов.
Работали молча, иногда перебрасываясь короткими фразами.
Пётр был методичен: он шёл по фамилиям алфавитно, проверял каждую ветвь, вписывал данные в блокнот мелким убористым почерком. Я работал иначе: по ощущению, листал быстро, выхватывал главное, потом возвращался к тому, что зацепило. Мы давно притёрлись: разные методы, один результат.
Фамилии из протокола начали обрастать плотью.
Князь Тарасов — ветвь угасла в позапрошлом веке, но его внучка вышла замуж за графа Новикова.
Граф Морозов — оставил потомков по женской линии, те породнились с какими-то Зайцевыми.
Барон Дубов — его сын служил в колониальной администрации, потом след терялся в десятках похожих фамилий.
Но главное мы нашли в субботу.
В одном из старых отчётов о поездках в колонии за 1730 год, в самом конце, мелким почерком было приписано:
«…при осмотре колонии З-1 сопровождал нас некий господин; некоторые из членов экспедиции обращались к нему как к регенту. Сам он называл себя бывшим братом упразднённого ордена, однако имя назвать отказался. По описанию — высок, с тёмной бородой и татуировкой на шее. Предположительно, один из лидеров, переживших чистку. Осел в городе Серове, промышляет торговлей».
Я перечитал два раза. Потом поднял глаза на Петра.
— Колония З-1, что-то знакомое… Точно! В портфеле задержанного был документ, там ещё гриф стоял «Колония З-1. Срочно. Лично в руки».
— Колония З-1 это и есть колония N 7. «З» — это земляной сектор по старой системе, а единица — номер внутри сектора, — старик посмотрел на меня. — Совпадение? Не думаю.
Я перечитал два раза. Потом поднял глаза на Петра.
Мы переглянулись. Ниточка вела в колонии. Туда, где прорывы опять участились, где царили свои законы, и где, судя по всему, несколько столетий назад осел кто-то из лидеров Ордена Осьминога. А следовательно, он мог продолжать его традиции и обряды.
— Мне нужно там оказаться.
— Тебе нужен служебный повод. В колонии из Ордена Инквизиции направляют только по делу, — ответил Пётр. — Просто так туда не попадёшь.
— Похоже, пора искать повод.
Пётр кивнул. Мы сложили бумаги и направились к выходу. В понедельник я выхожу на службу. Может, там тоже что-то удастся узнать.
В воскресенье был выходной.
Я, как обычно, проснулся ещё до семи, сходил на пробежку вдоль Фонтанки. Утро было серым, набережная пустая: город ещё спал.
Когда вернулся, Пётр сидел на кухне с «Петербургскими ведомостями» и прихлёбывал чай.
— Игорь, — сказал он, откладывая газету. — А не сходить ли нам сегодня в театр?
Я удивлённо поднял бровь.
— В театр?
— А что? — он усмехнулся. — В Александринке дают «Жизнь за Императора». Газеты хвалят, говорят, хороший состав.
— Давно вы не были в театре?
Он подумал.
— Лет двадцать, наверное.
— Хорошо, — тут же согласился я. — Пойдём.
Александринский театр один из лучших в империи. Высокие колонны, тяжёлые люстры, в фойе толпились дамы в вечерних платьях и мужчины в костюмах. Я в гражданском чувствовал себя немного нелепо: словно был овощем, который попал на тарелку с пирожными.
Казалось, что костюм мне не идёт и все постоянно косятся на меня.
Спектакль оказался интересным, актёры играли с огоньком. Я не особо любил исторические постановки, но поймал себя на том, что слежу за сценой, не думая ни о протоколах, ни о колонии N 7. Хорошее чувство, редкое в последнее время.
В антракте мы вышли в буфет. Пётр взял себе бокал вина, я — минеральной воды. Мы стояли у высокого окна, глядя на вечерний проспект.
— Нравится? — спросил он.
— Неожиданно, но да. Хорошо играют.
— Театр — это жизнь, только сжатая до двух часов, — сказал Пётр. — Всё как у нас: интриги, обман, разоблачение. Но без магии.
Я усмехнулся. Помолчали.
— Надя обожала именно этот театр, — сказал вдруг старик. — Говорила, что потолки тут особые, звук другой. Она разбиралась в таких вещах лучше меня.
Имя он произнёс просто, без вступления. Будто продолжил давний разговор, начатый в прошлый раз.
— Как давно её не стало? — спросил я осторожно.
— Двадцать три года, — ответил наставник без паузы. Видно, давно вёл счёт годам после утраты. — Болела долго. Я тогда в провинции работал, не думал, что так всё серьезно, да и подпитывал её постоянно. Всё надеялся, что переведут в центр, а там попрошу Софью Михайловну. Она, говорят, даже мертвых вернуть к жизни может, если окажется рядом в момент последнего вздоха.
Он отхлебнул и тяжело вздохнул.
— После того как Надя умерла, ушёл в работу с головой. Командировки, дела, экспедиции. Лишь бы не сидеть в пустых комнатах. Да и место службы хотел сменить.
Я молчал. Не было смысла говорить, наставник не ждал от меня слов.
— А потом как-то оказался на Сахалине, — он посмотрел на меня. — Понимаешь?
Я понимал, о чём он, из коротких обрывков фраз, чужих слов и казённых бумаг. Сахалин, дело с исчезновением людей. А потом большой прорыв и ещё больше погибших.
— Меня туда направили в составе особой группы на три месяца. Тяжело было, — Пётр помолчал, глядя в окно на огни проспекта. — Там я и нашёл тебя.
Я поднял взгляд.
Он так и не повернул головы, словно видел в ночном стекле не улицу, а события тех лет.
— Ты меня тогда даже не вспомнил. Да и немудрено: мы пересекались лишь мельком, тебе семнадцать лет, дар только-только открылся, а ты в одночасье потерял всю семью, весь свой род. Я же тебя запомнил. Мальчишка с открывшейся магией жизни, дар нередкий для нашей империи, но у тебя он какой-то другой. Я ещё тогда это понял. И глаза у тебя были такие, будто ты уже что-то решил. Не знаю, что, но решил.
Наставник наконец повернулся ко мне.
— Я написал рекомендацию в столичное училище, тебя пригласили. Ты, наверное, думал, что это государственная программа для сирот с даром, обычная процедура.
— Так и думал, — медленно сказал я, с удивлением смотря на старика.
— Ну вот, — Пётр чуть пожал плечами, будто речь шла о какой-то незначительной детали. — А когда ты уже учился и показал отличные результаты, я попросил, чтобы тебя отдали мне в ученики. Начальство поворчало, но почему-то согласилось.
  
Я долго смотрел на Петра. В буфете гудели голоса.
— Зачем вы мне это сейчас говорите?
Он улыбнулся кончиками губ.
Помолчал.
— Потому что в театр хожу раз в двадцать лет, — сказал наставник наконец. — Расслабляет.