Инквизитор. Охотник на попаданцев (СИ)

— В колониях всё дешёвое. Жить только там…
— Да, — согласился Пётр. — Жить там поопаснее, чем здесь.
Мы снова замолчали. За окном неспешно проплыл теплоход, было слышно, как на палубе играет музыка.
— На ночном поезде поедешь?
— Да. В одиннадцать.
Я глянул на часы. Половина десятого.
— Может, проводить?
— Сиди. Не маленький.
Дед встал, подошёл к плите, зачем-то поправил крышку на пустой кастрюле. Потом обернулся, полез в карман и достал что-то тёмное, потёртое.
  
Кисет. Старый, тёмно-коричневый, продавленный. Кожа на углах истёрлась до замши, завязки болтались.
Наставник положил кисет на стол передо мной.
— Это зачем? — спросил я.
— Оставлю тут, ты же не против? Не хочу с собой брать. Боюсь потерять.
Я кивнул, взял кисет в руки. Кожа была тёплой, мягкой, хранившей тепло ладоней Петра. Непроизвольно сжал.
— Спасибо, — сказал я.
— За что?
— За ужин, — я немного помолчал, — и за доверие.
Пётр хлопнул меня по плечу.
— Ну, я пошёл.
Наставник вышел. Я слышал, как он спускается по лестнице, как открывается входная дверь, как она захлопывается. Потом тишина.
Я подошёл к окну.
Внизу стояло такси. Пётр открыл дверцу, бросил чемодан на заднее сиденье, сел сам. Машина тронулась, плавно вырулила на набережную и вскоре скрылась.
Остался один.
Стоял у окна и смотрел на пустую набережную.
Сжал кисет.
И сразу — как бывает только с запахами и старой кожей — меня отбросило назад.
Отцовский кабинет. Всегда полутёмный, всегда пахнущий странно: горькими травами, воском, чем-то смолистым, что он варил по вечерам в колбе на спиртовке. Я никогда не знал, что именно. Он не объяснял, а я не спрашивал. Такой у нас был уговор, негласный, детский.
С кухни доносился голос матери: не слова, просто голос, ровный и тёплый, как само присутствие. Запах пирогов. Мука на руках, на переднике, иногда на щеке: она смахивала её тыльной стороной ладони и не замечала, что размазывает.
Откуда-то сзади — крики. Братья и сёстры. Кажется, снова не поделили что-то: мяч или место у окна, или право первым сесть за стол.
— Перед ужином погуляю, — сказал я.
И вышел.
Море было рядом. На Сахалине оно всегда рядом.
Я шёл вдоль берега. Под ботинками скрипела мокрая галька. В воздухе тянуло водорослями — острым, солёным, живым запахом, который не спутаешь ни с чем. Чайки орали над водой, ныряли, взмывали, не обращая на меня никакого внимания.
Я был частью пейзажа. Мальчишка у моря. Ничего особенного.
За окном закричали чайки.
Я не сразу понял, что это снаружи, а не там, в воспоминаниях.
Река. Набережная. Поздний вечер. Я у себя на кухне.
Разжал руку. Кисет был влажным от ладони.
Посмотрел на часы: одиннадцать.
Потёр глаза и начал убирать со стола. Посуду в раковину, хлеб прикрыл. Привычка не оставлять после себя беспорядка.
Надо спать. Завтра новый день. Новые объяснительные. Новые вызовы. Новая порция проблем, которую наверняка подкинет Пономаренко.
Я уже дотянулся до выключателя, когда резко зазвонил телефон.
Быстро сбежал по лестнице в гараж, где стоял аппарат.
Снял трубку.
— Воронов слушает.
— Игорь Юрьевич, — голос дежурного. Но что-то в нём было не так. Он назвал меня по имени-отчеству. Дежурные так не делают. Дежурные говорят «мастер».
— Слушаю, — повторил я.
— Газлайтер. Центр города. Власовский банк, Садовая двадцать один. Захват заложников.
Я потянулся к куртке — рефлекс. Мозг уже считал: Садовая, пять минут на мотоцикле. Поздно, пробок нет.
— Сколько там наших?
Пауза.
Не секундная, настоящая. Долгая. Такая, во время которой дежурный, который видел всё и не удивлялся ничему, подбирает слова.
— Шесть инквизиторов прибыли первыми. Двое не реагируют на вызов. Сидят в стороне, не отвечают. Трое не могут приблизиться, говорят, ноги не идут. Шестой вошёл внутрь двадцать минут назад.
Я стоял с курткой в руке.
— И?
— Связи с ним нет. Но наблюдатели с улицы говорят… — он замолчал на секунду. — Они говорят, что видят инквизитора в окне второго этажа. Он стоит там и смеётся.
Холодок прошёл по спине. Медленно, отчётливо.
— Что ещё?
— Двое из тех, кто не может приближаться… говорят одно и то же, — дежурный произнёс следующее ровно, без интонации, как будто диктует с листа. — Они говорят, что видят среди заложников мёртвых. Людей, которых знают. Которые погибли. Стоят там, в окнах, и смотрят наружу.
— Игорь Юрьевич, — пауза. Короткая, но такая, что я успел почувствовать её вес. — Один из наших говорит, что видит там Краевского. Другой — Баскова.
Я не ответил.
Краевский погиб полтора года назад. Басков — шесть месяцев.
Оба были моими напарниками.
— Выдвигайтесь немедленно, — сказал дежурный. — Все доступные единицы в радиусе уже оповещены.
Я положил трубку.
Руки сами проверяли экипировку. Револьвер на пояс. Нож — в ножны. Антимагические патроны — на месте, патронташ полный.
Газлайтер, транслирующий чужие смерти. Не помню такой классификации у магов жизни. Я наизусть знал все справочники, выходившие в ордене за последние двадцать лет, но они молчали.
А самое досадное, что этот выродок вытаскивал наружу тех, кого я давно похоронил. Моих мертвецов.
«Иж Планета Спорт» завёлся с первого оборота. Двигатель взревел, и злое эхо заметалось между кирпичных стен гаража.
Я вырулил на улицу и рванул с места.
 Глава 14 
«Иж Планета Спорт» влетел в оцепление на скорости. Полицейские шарахнулись, кто-то выругался, но номер мотоцикла и чёрный плащ инквизитора сработали лучше любого пропуска: стражи порядка расступились, даже не спросив документы.
Белая питерская ночь висела над Садовой, светло почти как в пасмурный день, но мигалки полицейских машин и карет скорой помощи создавали такие яркие вспышки, что рябило в глазах. Фасады особняков перемигивались красным и синим, словно город говорил: «Смотри, как у нас 'весело».
Я сбросил газ у второго кольца оцепления, спрыгнул с мотоцикла. Навстречу уже бежал магистр Крапивин — коренастый, с сединой на висках, знакомый по совместным дежурствам. Лицо у магистра было такое, будто он час жевал лимон.
— Игорь, — выдохнул магистр, козырнув на бегу. — Хорошо, что ты так быстро. Остальные тоже скоро подтянутся.
Я окинул взглядом Власовский банк: трёхэтажный особняк с колоннами, парадная лестница, вывеска с родовым гербом. Часть окон на втором этаже выбита, из некоторых сочился неестественно яркий пульсирующий свет: будто внутри работала электросварка, только без дыма.
На газоне перед входом лежали неподвижные тела. Полицейская форма. Непонятно, живы или мертвы.
— Ну что там?
Крапивин заговорил быстро:
— Газлайтер заперся около двух часов назад. Взял тринадцать заложников: восемь из банковской охраны, трое прохожих и два курьера.
Крапивин мотнул головой в сторону оцепления:
— Потом прибыл наряд полиции и наша передовая группа — двенадцать инквизиторов. Почти все сходу попали под ментальный удар. Тех, кто был с огнестрелом, газлайтер подчинил и забрал внутрь. Теперь они держат периметр, стреляют по всему, что движется.
— И наших тоже захватил? — уточнил я.
— Двое в глубоком ступоре, застыли как статуи. Трое физически не могут подойти к зданию — отнимаются ноги, падают. А магистр Лисицын пошёл внутрь сорок минут назад. Связи с ним нет.
Крапивин сделал паузу и добавил, понизив голос:
— Наблюдатели видели его у окна на втором этаже. Лисицын стоял и… смеялся.
Я промолчал. Смех Лисицына я слышал не единожды — сухой, каркающий. Ох, помню, как он веселился, когда мы закрыли сложное дело с нежитью в Коломне, над которым бились больше месяца. Весёлый мужик.
  
— Сколько наших сейчас снаружи?
— Семеро в оцеплении, пятеро в резерве, двое в ступоре. Ждём подкрепление из Гатчины, — Крапивин покосился на тела на газоне. — Там четверо. Один ещё подаёт признаки, остальные… не знаю. Подходить нельзя, так как сразу попадаешь под менталку.