Инквизитор. Охотник на попаданцев (СИ)

Она явно отвесила кому-то из своего окружения изящную оплеуху, но я был слишком далёк от придворных интриг, чтобы понять, в чей огород полетел этот камень.
— Польза не оправдывает того, что он из себя представляет, — я повысил голос, не думая о последствиях. — Вы сами это вбивали нам годами. Иномирец — угроза. Без исключений. Это не моя прихоть, это устав ордена!
— Я знаю устав, — сухо сказала Софья Михайловна.
  
— Тогда вы понимаете, что я не могу просто принять это к сведению и идти дальше, — я сделал шаг к столу. — Я инквизитор. Если завтра меня спросят, знал ли я, что я скажу? Что великая княжна велела молчать?
Несколько секунд тишины.
Филипенко чуть сдвинул брови, однако промолчал. Красин уставился в пол.
— Можете сказать именно это, — наконец произнесла Софья Михайловна без всякого раздражения. Спокойно. Как человек, которого подобный разговор нисколько не удивляет. — Воронов, не обольщайтесь, ваша реакция слишком неоригинальна. Вы не первый, кто замирает передо мной с таким видом. И не последний. В конечном счёте все приходят к одному и тому же.
— К чему?
— К тому, что мир устроен сложнее, чем написано в уставе.
Я перевёл дух, подбирая последние аргументы.
— Как можно использовать демона?
— Он — наше оружие, — тихо сказала княжна. — Которое мы обращаем против других демонов. Это сложно, опасно, но иногда просто необходимо.
Я смотрел на неё, на Филипенко, на Красина. Хотелось взорваться, потребовать объяснений. Внутри уже росло холодное понимание: меня впутали в это дело без моего согласия. И спросить разрешения забыли.
— Не верю, — тихо сказал я.
— Верите, — так же тихо ответила Софья Михайловна. — Просто ещё не поняли этого.
Я сжал медальон в кулаке. Чёрный металл холодил ладонь.
— Отдайте, — сказала великая княжна. — Верните Виктору Степановичу.
Я шагнул к Красину, протянул артефакт. Тот взял его бережно, почти благоговейно.
И случилось чудо.
Чёрный металл на моих глазах посветлел, наливаясь серебристым сиянием. Руны, которые казались просто статичным орнаментом, вдруг ожили. Они пульсировали, перетекали одна в другую, танцевали в сложном ритме. Медальон больше не походил на бездушный кусок металла, он дышал.
Я протянул руку, коснулся пальцами его поверхности. И в тот же миг танец рун замедлился, стал неуверенным, а когда мужчина отпустил медальон, совсем погас, вернувшись к исходному чёрному цвету.
— Артефакт реагирует только на конкретного носителя, — пояснила княжна. — Биометрия, магический фон, уникальные характеристики источника — всё сплетено в единый узор. Никто, кроме хозяина, не сможет заставить его работать. Если этот медальон возьмёт кто-то другой, он останется мёртвым куском металла.
Я смотрел на серебристый танец рун, который снова появился, когда я убрал руку, и не мог отвести взгляд. Красивая работа. Очень красивая.
— Поэтому подделать его невозможно, — закончила Софья Михайловна. — Это не ключ от квартиры, который можно передать кому угодно.
Я перевёл взгляд на шкатулку. Двадцать артефактов. Двадцать один, если считать тот, что принадлежал Красину. Это был арсенал власти. Тридцать человек, которым императорская семья доверяет.
Цифры складывались в голове в структуру тайного общества, о существовании которого я даже не подозревал.
Иномирец надел артефакт на шею, и тот погас.
— Он светится только в руках хозяина, чтобы не выдавать владельца, — спокойно пояснила княжна.
— Зачем вы мне это рассказываете? — спросил я, снова поворачиваясь к главе Ордена Инквизиции.
— Затем, что вы теперь часть этого, Воронов. Нравится вам или нет. Если к вам обратится человек с таким артефактом, вы обязаны ему помочь. Беспрекословно.
— Я не собирался становиться частью чего-либо ещё, кроме ордена, — сказал я глухо.
— Тем не менее, — Софья Михайловна поднялась из-за стола. — Своей самодеятельностью вы привлекли внимание. Теперь вы должны знать правду, чтобы не наломать ещё больше дров.
— Но почему мне нельзя просто забыть? — я понимал, что вопрос звучит по-детски, но не мог сдержаться.
— Потому что знание уже в вашей голове, — княжна обошла стол и остановилась напротив меня. — И потому что есть те, кто может этим знанием воспользоваться. Менталисты, пытки, добровольное желание рассказать… Мы не можем этого допустить.
Я напрягся.
— Не сопротивляйтесь, — тихо сказал Филипенко. Он наконец отвернулся от окна и теперь с интересом наблюдал за мной. — Это необходимо.
— Чтобы никто не смог воспользоваться вашими знаниями против нас, — пояснила княжна. — Я поставлю блок, изолирующий информацию о ближнем круге. Никто, кроме владеющих тайной, не сможет её извлечь. Даже под пыткой.
Она подошла ко мне почти вплотную. Я чувствовал исходящую от Романовой силу — огромную, спрессованную, готовую обрушиться в любой момент.
Почувствовал касание.
Оно не было лёгким, как в прошлый раз, когда великая княжна изучала меня. Это больше напоминало хирургическое вмешательство — точное, холодное, безжалостное. Ощутил, как чужая воля проникает в мою память, находит нужные участки и окутывает их чем-то плотным, непроницаемым.
В висках заломило. Перед глазами поплыли радужные круги.
А потом я попробовал сопротивляться.
Рефлекторно, почти бессознательно, я сжал внутри ту суть, которую привык считать своей. Воля столкнулась с волей. На долю секунды я ощутил встречную силу, лишённую агрессии, но абсолютно непреодолимую, похожую на монолит из мокрого камня. Она гасила любой натиск самим фактом своего существования, и я сразу понял: сопротивляться бессмысленно.
Артефактный светильник на стене загорелся и погас.
Тьма окутала меня лишь на миг. Когда свет вернулся, Софья Михайловна стояла на том же месте, но рука её теперь едва касалась виска — жест усталости, почти незаметный.
Филипенко машинально поправил манжету. Единственное движение, выдавшее его напряжение.
Я коснулся пальцами лба. Всё было на месте: воспоминания, слова, лица. Я помнил каждое мгновение этого разговора. Но когда попробовал мысленно потянуться за чем-то конкретным — за самым первым образом Красина, за тем, как увидел его в квартире — пальцы мысли нашли не воспоминание, а что-то другое. Гладкое. Закрытое. Как дверь без ручки, вмурованная в стену.
Я не понял сразу, что именно за этой дверью. Но понял кое-что другое: я больше не один в собственной голове.
— Готово, — сказала великая княжна, возвращаясь в кресло. — Иван Иванович объяснит дальнейшее.
Я посмотрел на неё, потом на Филипенко, потом на Красина, который за всё время процедуры не проронил ни слова.
— А если я откажусь?
Филипенко усмехнулся. Усмешка вышла невесёлой.
— Не откажетесь, Воронов. Потому что понимаете: иного выхода нет. И потому что вы — инквизитор.
Мужчина встал, одёрнул плащ и направился к двери.
— Пойдёмте. Время не ждёт.
Мы шли по коридору административного крыла. Имперские гвардейцы у дверей проводили нас взглядами. Филипенко пёр вперёд слишком бодро, видать, опять подключил скрытые резервы организма. Пришлось и мне влить в мышцы немного магии, чтобы окончательно от него не отстать.
Его кабинет был небольшим, без излишеств. Стол, два стула, сейф в углу, стеллаж с папками. На стене — карта империи с пометками.
— Садитесь, — бросил Филипенко, опускаясь на стул.
  
Я сел напротив. На столе лежала раскрытая папка. Личное дело. Я успел заметить фотографию Марии Черкасовой и пометку красным в углу: «Рекомендовано лично».
— Итак, Воронов, — начал Филипенко, и голос его звучал сухо, раздражённо. — Операция внедрения, которую я готовил полгода, сорвана. Из-за шума, который поднял ты.
Я молчал.
— Красин работал под прикрытием. Ещё немного — и мы бы взяли всю сеть, раскинувшуюся по столице. Но теперь… — старик махнул рукой. — Придётся играть иначе.