На изломе (ЛП)

— Говори за себя. — Питер опустился на стул во главе стола. — Итак, ФБР в наши дни пользуется дурной славой, да? — Он сделал глоток пива. — На мой взгляд, вполне заслуженно. Ничего личного. Гниль на самом верху.
— Питер! — отчитала его миссис Грей. — Прекрати устраивать споры за обеденным столом.
— Ты любишь споры за обеденным столом, — сказал он. — Тем более, сейчас это не обеденный стол. В любом случае, ты всегда говорила, что спокойные беседы никогда не проникают в суть темы.
  
Она усмехнулась.
— Это правда. Но, возможно, Эмброуза нужно вводить в курс дела постепенно.
— Всё в порядке, — сказал Эмброуз. — Я не принимаю это на свой счёт. Общественность должна иметь возможность доверять госструктурам. В конце концов, большинство из них оказываются на службе у самих себя. Такова природа зверя.
— Чёрт, а этот парень может мне понравиться, — сказал Питер. — Я согласен с тобой. Так что же с этим делать?
— Система внешних сдержек и противовесов.
— А что, если система сдержек и противовесов будет взята под контроль институтами, за которые они должны отвечать?
Эмброуз сделал глоток воды.
— Тогда придётся разрушить всю систему и начать всё сначала.
Питер рассмеялся.
— Теперь я точно знаю, что этот парень мне нравится.
Эмброуз улыбнулся.
— Чем ты занимаешься, Питер?
— Я оцениваю уровень безопасности компаний. В основном, я отслеживаю уязвимости сети и пробелы в средствах контроля безопасности.
— Что, в основном, это означает, что он — суперботан, — продолжила Леннон, одарив брата ухмылкой, в которой было гораздо больше гордости, чем ей хотелось показать.
— Все смеются над нами, ботаниками, пока мы им не понадобимся, — сказал Питер. — И поверьте мне, если ты делаешь что-то стоящее, этот день обязательно настанет.
Они услышали шаги, а затем в дверь в задней части кухни вошёл мужчина. Эмброуз предположил, эта дверь могла быть от кладовой, но оказалась дверью, ведущей в гараж. Вместе с ним в дом вбежал мопс, устремившийся прямиком к Эмброузу.
— Нам придётся по очереди пользоваться телескопом, — сказал отец Леннон. — Я не могу починить другой. О, Леннон и Питер, вы уже здесь! А это, должно быть, Эмброуз, агент ФБР. Счастливого Дня благодарения. Спасибо, что присоединился к нам.
— Счастливого Дня благодарения, сэр. Спасибо, что пригласили.
Собака с лаем забралась под стол, где вцепилась в Эмброуза, и принялась с остервенением трахать его ногу.
— Привет, папа...
— Господи, Фредди, — сказал Питер, наклонив голову, наблюдая за тем, как Эмброуз пытается оттолкнуть собаку. — Мам, твой похотливый пёс снова трахает ногу гостя.
— О, боже. Фредди! Нет!
Все начали метаться вокруг стола. Ножки стула Леннон заскрипели по полу, когда она вскочила на ноги. Миссис Грей нагнулась, обхватила Фредди и начала тянуть, а мистер Грей поднырнул под неё и стал отцеплять передние лапы собаки. Фредди лаял и брыкался, все кричали на него, а Эмброуз изо всех сил старался сдержать смех. Ведь, казалось, что всего несколько минут назад он ещё стоял под дождем и безуспешно пытался поймать такси, а теперь оказался посреди незнакомой кухни, где вся семья с воплями пыталась оттащить собаку от его ноги. Это было весьма сюрреалистично.
Мистеру Грею, наконец, удалось оттащить похотливого пса, он повернулся вместе с ним и направился к веранде.
— Это просто инстинкт, — сказала миссис Грей. — От тебя, наверное, хорошо пахнет. — Она наклонилась вперёд. — О, действительно хорошо пахнет.
— Мама! О, боже, — сказала Леннон, опускаясь обратно в кресло и закрывая лицо руками. — Мне так жаль.
— Что? — спросила миссис Грей, возвращаясь к плите. — Это комплимент. Ты разве не хочешь хорошо пахнуть?
Мистер Грей вернулся в дом после того, как отнес Фредди на задний двор, чтобы тот сделал своё дело с любым неодушевленным предметом, который сможет там найти.
— Дорогой, — сказала миссис Грей. — Иди, помоги мне достать «Тофурку»6 из духовки.
Леннон посмотрела на него.
— Ты же не думал, что может быть хуже, правда?
Но Эмброуз только усмехнулся.
Они надели куртки, чтобы выйти на веранду, но ночь была холодной, и Эмброуз приобнял себя, чтобы не замёрзнуть. Леннон наклонилась, открыла крышку ящика, достала пару одеял и протянула одно ему. Девушка завернулась в одеяло, подтянула ноги под себя, а он положил своё на колени. Колокольчики позвякивали на лёгком ветерке, а из стоящего рядом горшка доносился лёгкий аромат.
— Здесь так спокойно, — сказал он. — И пахнет чем-то приятным.
— Розмарин, — подсказала она, кивнув на растения в горшках. — И шалфей. Если хочешь, мама окурит тебя горящим шалфеем, чтобы изгнать негативную энергию.
Он усмехнулся.
— Негативную энергию? Что это такое?
Девушка, похоже, задумалась над вопросом.
— Понятия не имею. Мне никогда не давали определения.
— Звучит не очень хорошо, поэтому я рад, что у твоей мамы есть верное средство.
Она хрипло рассмеялась.
— Я тоже. — Ветряные колокольчики снова тихонько зазвенели. — Да, это спокойное место. Я часто приходила сюда по утрам перед школой и пила кофе. — На её лице промелькнуло что-то, что он не смог разобрать в тусклом свете. Ещё один из тех кусочков головоломки, которые пока не складываются в единое целое. — Конечно, тогда мир, в целом, был более спокойным. Незнание, в какой-то мере, блаженство.
Парень улыбнулся.
— Для людей, занимающихся такой работой, как наша, важно находить моменты покоя.
Это также было своего рода средство против засасывания в водоворот зла, с которым они регулярно сталкивались.
Её взгляд задержался на нём на мгновение, прежде чем девушка издала звук одобрения.
— Такие моменты трудно найти. — Она ещё смотрела на него. — Какой последний по-настоящему спокойный момент ты можешь вспомнить?
Казалось, она ждала его ответа, и он задумался над этим вопросом. Затем выдохнул, и его дыхание появилось перед ним в виде облачка белого пара.
— Около года назад холодным утром в Южной Америке, — сказал он, — я наблюдал за тем, как дыхание певчей птицы поднималось и кружилось над ней, пока она пела. Это было самое прекрасное, что я когда-либо видел. — Он не только слышал мелодию, которую исполняла эта птица, но и видел её, танцующую в воздухе, а затем рассеивающуюся вместе с нотами. В его доме религию вбивали в него с рождения, использовали, чтобы пристыдить и наказать, но он ни разу не ощущал Божьей благодати до того момента, тогда в Аргентине, на рассвете. И когда он сомневался в благости мироздания, он вспоминал тот мимолётный, но глубокий момент.
Леннон откинула голову на спинку кресла, наблюдая за ним с нежностью во взгляде.
— Южная Америка, — пробормотала она. — Как ты там оказался?
Эмброуз отвёл взгляд. Проклятье. Он продолжал рассказывать истории, которые подталкивали его к тому, чтобы лгать ей. По роду своей деятельности ему часто приходилось лгать, и обычно он делал это с лёгкостью, потому что хорошо знал, что цель оправдывает средства. Но в случае с Леннон, ему всё больше и больше не нравилось ей врать. Особенно сидя на веранде её дома после того, как его пригласили на ужин в их дом. Он чувствовал себя ужасно.
— Просто путешествовал, — сказал он.
— Где ещё ты был?
— Я много где был. Люблю путешествовать, когда есть время. А ты?
— Я? — Она потеребила край своего одеяла. — Я никогда не была за пределами страны. — Он уловил едва незаметное сожаление. — Но когда-нибудь я бы хотела увидеть пирамиды.
  
Девушка улыбнулась, их глаза встретились, и он позволил своему взгляду задержаться на её мечтательном и мягком выражении лица, так непохожем на то напряжённое выражение, которое она сохраняла на работе. Леннон уже открыла рот, чтобы что-то произнести, как вдруг раздвижная стеклянная дверь распахнулась, выдернув Эмброуза из задумчивости.