Бывшая жена (СИ)

— Я сама… — начинаю твердо, но он уже делает шаг ко мне, и его пальцы мягко, но неумолимо смыкаются на моем запястье.
— Я настаиваю.
И тащит меня за собой!
Вот мы уже входим во влажное пекло ванной комнаты. Она огромная. Густой обжигающий воздух пропитан ароматом дорогих масел: нотку кардамона я различаю отчетливо и еще, кажется, мандарин. Зеркала запотели, капли конденсата стекают по плитке, а мои волосы липнут к шее и вискам.
  
Ольховский не отпускает мою руку. Его глаза — два темных лезвия — скользят по моему лицу, проверяя, дрогну ли я.
— Ну? — он кивает в сторону наполняющейся ванны. — Или ждешь, что я сам тебя раздену?
Губы его тронуты едва заметной усмешкой, но в ней нет тепла. Только вызов.
Что ж… Отступать уже некуда, и придется играть по уже заявленным правилам.
Я томно поднимаю взгляд на Ольховского, слегка наклоняя голову.
— А пена? — спрашиваю я, делая голос чуть жалобнее. — Ты же обещал…
Его брови едва заметно сдвигаются, но он тут же берет себя в руки.
— Забыл, — сухо признается он. — Сейчас исправят.
Мне кажется, или его начинают раздражать мои замечания?
Я медленно киваю, будто раздумывая, а потом осторожно касаюсь его руки.
— Ты… будешь рядом? — интересуюсь, заставляя голос дрогнуть.
— Да, — отрезает он, и в этом слове — вся его непреклонность.
Хм… Вот же индюк! Надуваю губы, стараясь изобразить легкое недовольство.
— Но я хотела подготовиться… — томно вздыхаю я, опуская ресницы. — Сам понимаешь.
И аккуратненько подглядываю за ним.
Мужской взгляд становится пристальным, и я чувствую, как он анализирует каждое мое слово.
— Кроме того, — продолжаю я, чуть снизив голос до интимного шепота, — я думала устроить для тебя… небольшой сюрприз.
В его глазах мелькает интерес.
— Но для этого мне нужно немного времени. И уединения.
Ольховский задумывается. Я вижу, как его пальцы слегка сжимаются, будто он взвешивает мое предложение.
— Сколько? — наконец, спрашивает он.
— Минут сорок, — быстро отвечаю я, стараясь не выдать торжества в голосе.
Он медленно проводит пальцем по моей щеке, и его прикосновение обжигает сильнее, чем пар в ванной.
— Двадцать, — безжалостно корректирует он.
Я закусываю губу, наигранно обижаясь, но внутри уже ликую.
— Ладно, — сдаюсь я с театральным вздохом. — Но тогда сюрприз будет… не таким захватывающим.
Его губы растягиваются в ухмылке.
— Я подумаю, — говорит он и, наконец, поворачивается к двери.
Но на пороге резко оборачивается.
— И не запирайся.
— А если кто из персонала войдет?! — возмущаюсь я, закатывая глаза.
— Не войдет, — хмыкает он и выходит.
Дверь тихонько закрывается.
Двадцать минут.
Этого мало. Катастрофически мало, но лучше, чем ничего!
Задерживаю дыхание, прислушиваясь к каждому шороху за дверью. Тишина. Но это ничего не значит — Ольховский умеет двигаться бесшумно, как тень.
Нужно действовать естественно.
Пар клубится над наполненной ванной, обволакивая зеркала молочной дымкой. Я неторопливо и немного стеснительно стягиваю с себя одежду, кожу тут же обжигает влажный жар. По идее ведь и здесь могут быть камеры? Мысль заставляет меня сжаться внутри, но я заставляю себя двигаться плавно, словно ни о чем не тревожусь.
Если я замру, как испуганный олененок, он тут же ворвется сюда. А вот что будет дальше... Вопрос, на который мне не хочется знать ответ.
Вода обжигающе горячая, но я чувствую только липкий страх, что вот-вот скрипнет дверь. Быстрыми движениями я намыливаю кожу. Потом смачиваю волосы, намазываю их чем-то. И плевать, что именно в этой черной баночке, мне просто нужно не вызвать подозрений. Кстати… эта штука довольно вонючая… набираю побольше жидкой субстанции, подношу к носу… Фээ! Тут же отворачиваюсь, скривившись. Наношу тщательнее. Ух и за-аапах!
Как же хочется ее смыть. Отвратительно.
Мельком подмечаю, как из-под двери тянется узкая дрожащая полоска света. Тень.
Сердце колотится так, что, кажется, его слышно даже сквозь шум воды. Я резко откидываюсь назад, делая вид, что просто наслаждаюсь пеной.
— Неужели уже время? — кричу я игриво, и голос звучит неестественно даже в моих ушах.
Тишина в ответ.
Может, показалось? Или он стоит там, за дверью, и ухмыляется, наблюдая за моей паникой?
Пальцы сами собой сжимаются в кулаки.
Я лихорадочно смываю с волос липкую массу, когда дверь опасно распахивается. Адреналин зашкаливает. Сердце замирает на долю секунды — но я уже скольжу обратно в воду, прикрываясь пеной, лицо непроницаемо.
Ольховский входит, довольный, как кот, умывшийся сливками. В одной руке — две абсолютно небрутальные пластиковые бутылки, в другой — два хрустальных бокала, сверкающих в ярком свете ванной.
— Не стесняйся, — говорит он, усаживаясь на край ванны с неприличной легкостью. Его бедра касаются бортика, и я вздрагиваю.
Этот взгляд — голодный и пристальный — буравит воду, Ольховский пытается разглядеть то, что я так тщательно скрываю. Я сжимаю колени, улыбаясь через силу.
Пусть только попробует дотронуться.
С громким шипением он откупоривает бутылку. Темная, бурлящая жидкость пенистой шапкой наполняет бокал.
— Квас, — протягивает он мне хрусталь, в жадных глазах танцуют искорки насмешки. — Как ты и хотела.
Я медленно принимаю бокал, пальцы дрожат заметнее, чем хотелось бы.
— Как... мило, — цежу сквозь зубы.
Он хрипло смеется, поднимает второй бокал и жадно приникает к нему губами. Я слежу, как капли стекают по его подбородку, как двигается кадык...
— Ну? — он наклоняется ближе, дыхание пахнет хлебом и дрожжами. — То, что нужно?
Я делаю крошечный глоток. Квас обжигает горло.
— Восхитительно, — лгу, потому как не чувствую вкуса совсем.
Он ухмыляется. Наклоняясь, ставит бокал на пол и резким движением погружает руку в воду.
Застываю.
— А теперь, — шепчет он, пальцы скользят по моему бедру, — покажи мне, что ты там прячешь.
Вода внезапно кажется ледяной.
Моя рука перехватывает под водой его пальцы, но это не останавливает Ольховского — лишь заставляет его ноздри дрогнуть, раздуваясь, как у разъяренного быка. Он подается вперед, мокрые рукава рубашки прилипают к его предплечьям, но ему явно все равно.
Его ладонь скользит выше, укладывается на мой живот, поглаживает кожу с такой бесцеремонной нежностью, что у меня перехватывает дыхание. Я отталкиваюсь, пытаясь вырваться, но он ловит мой затылок резко, почти грубо и прижимает к себе.
Его губы обжигают мой рот противным властным поцелуем. Я сжимаю зубы, не давая ему проникнуть языком глубже. Но Ольховский не из тех, кого легко обмануть. Он отстраняется всего на пару сантиметров, его горячее дыхание смешивается с паром, а затем...
Он резко морщится, отстраняясь.
— Что это за вонь? — цедит сквозь зубы, зажимая нос пальцами и откидываясь назад, будто его ударили.
Я медленно выдыхаю, делая глаза невинными.
— Воспользовалась тем, что было. Кажется, это дегтярное мыло. Жидкое…
Его лицо искажается от отвращения, он кашляет, отплевываясь, и резко выдергивает руку из воды, будто обжегся.
— Смыть с себя это убожество! Немедленно! — рычит он, вставая и отряхивая мокрые рукава с таким видом, будто я облила его помоями. — У тебя три минуты!
Он никуда не уходит, подпирает стенку и складывает руки на груди. Просто стоит и смотрит на мои жалкие потуги смыть с себя мыло и стать невидимкой.
Едва я успеваю выйти из ванны и обмотаться полотенцем, как Ольховский нетерпеливо отталкивается от стены — разгневанный, с глазами, полными ярости. В ванной все еще дико жарко, пар клубится, с моих волос капает, но сейчас уже не до этого.
  
Он не дает мне шанса сбежать.
Его руки впиваются в меня, палач резко дергает меня на себя. Мое тело с глухим стуком прижимается к стене, тяжелый вес Ольховского давит, лишая воздуха. И теперь его сердце бьется, как оглашенное. Я пытаюсь вырваться, но крепкие мужские пальцы трогают меня везде, оставляя порозовевшие отметины. Зубы впиваются в шею, оставляя жгучую боль.