Зона умолчания
Так, еще до возвращения домой у Благовой зародилась идея первого романа, который мы знаем сейчас как «Южный Ветер». Судя по открытой информации, от момента замысла до выхода книги прошло около четырех лет. За это время она поучаствует в сборниках «Страсти по конституции», выпустит рассказ в рамках проекта «Встречи с властью», а в «Артикуляции» – рассказ «Великолепная Вера» (предвестник «Течений»), подготовит текст для экологического сборника «Срок годности». Она все уверенней в своих силах, относится к письму максимально серьезно:
К роману у меня проектный подход: я не верю во вдохновение и отношусь к написанию художественного текста как к работе. Пользуюсь трекерами задач, Miro, экселем – короче, менеджерю процесс так, как привыкла это делать за годы работы с нехудожественными текстами.
Замысел романа действительно был сложен для дебюта, однако это компенсировалось тем, что Благова отлично знала, о чем писала. Главная героиня Саша после многих лет жизни в Москве возвращается в родной город Южный Ветер, выдуманный, являющийся чем-то усредненным среди городов Кавказских Минеральных Вод. Только что умерла ее мать, с которой у нее были очень, очень сложные и тяжелые отношения, – они не общались много лет с момента Сашиного отъезда. Однако Сашу манят не меркатильные мотивы вроде «получить наследство», но желание увидеть своего младшего брата, которого, в отличие от матери, она действительно любила – и жалела, что оставила его. Вернувшись, она понимает, что брат в очень плохом состоянии: не говорит ни слова, не может сосредоточить на ней взгляд, надевает одежду, только если она сложена в определенном порядке, не всегда может самостоятельно поесть. Обратившись в местную психиатрическую больницу, Саша знакомится с заведующим отделением, к которому относится ее брат, и только в этот момент начинает понимать, что не вернется в Москву, а останется здесь надолго. Как это бывает не только в регионах, но и в столицах, дневной стационар забит – мест нет и не предвидится, – однако заведующий предлагает ей сделку. Наша героиня должна будет вести кружок, какой – пусть придумает сама, и в обмен на это брат получит надежду на прогресс в лечении. Она соглашается – и спустя некоторое время придумывает больничное радио, где пациенты психиатрической больницы могли бы говорить о том, что их волнует, сначала на весь край – а затем и на весь мир. Путь, который ей предстоит, ведет к трагическому финалу – и только робкая надежда, что блеснет в эпилоге, немного спасает читателя.
Первое, что бросается в глаза, – между сюжетом романа и реальной жизнью писательницы есть немало общего. Однако есть важные нюансы.
Писательница вернулась в Минеральные Воды после многих лет жизни в Москве. Однако, в отличие от главной героини, у нее любящая, поддерживающая семья, мама и папа живы-здоровы, Благова так говорит о Саше в интервью:
Сашина оптика – это отчасти моя оптика, когда мне было лет двадцать, когда я только пришла в Кащенко и, как мне кажется сейчас, занималась объективацией своих коллег по «Зазеркалью». Я тогда смотрела на них свысока, колонизаторски, думала, что сейчас я их всему научу, и если они будут делать как надо, то все будет супер, мы прославимся. Сейчас мне за это очень стыдно. К сожалению или к счастью, я высокочувствительный человек: это такая психическая особенность, которая, с одной стороны, дает невероятный уровень эмпатии и заставляет всегда ставить себя на место другого человека (хочешь ты этого или нет), а с другой – сильно бьет по психике и мешает в быту (у меня, например, тяжелые отношения со звуками, и не только). Мне кажется, что благодаря этой высокой чувствительности, а также терпеливому и мудрому отношению ко мне со стороны авторов я не стала как Саша.
Их имена рифмуются, но не совпадают – Саша двойник Даши, но двойник с отрицательным знаком, антидвойник.
Похожая ситуация с заведующим медико-реабилитационным отделением: Джумбер из «Южного Ветра» – это не Аркадий Липович, описанный Дашей как принимающий и заботливый человек, для которого пациенты всегда были на первом плане. И с другими элементами сюжета: Крестопольская больница – это не больница имени Алексеева, «Ветрянка» из романа – это не «Зазеркалье», а персонажи-пациенты выдуманы целиком – здесь Даша однозначно и четко проговаривает, что, на ее взгляд, было бы неэтично выписывать на этих ролях тех, кого она знала лично, пусть и совсем в другой ситуации.
Это важное свойство прозы Благовой: она берет свои реальные чувства, переживания, впечатления, настоя-щие, правдивые, и, для того чтобы оживить роман, привести его в движение, передает их создаваемым героям в создаваемой ситуации. При этом между романом и жизнью остается здоровенный зазор – и остается здесь специально.
Этичность проговаривается писательницей и в другом аспекте – в том, что касается состояний тех, кто трудится в «Ветрянке». В романе описывается довольно много симптомов, однако мы нигде не найдем, чтобы у кого-то был прямо назван диагноз, – чтобы у читателя, который не является специалистом в психиатрии, не было и малейшего шанса навесить его как ярлык. Дестигматизация, заявленная авторами «Ветрянки» как одна из целей создания радио, работает и здесь – в первую очередь мы должны увидеть в них людей, а не автоматически скрыть за тем или иным словом.
Это может показаться небольшой деталью, но именно таким образом в романе проявляется позиция автора. Таких деталей-остранений, как сигнальных флажков, в романе довольно много – и у читателя они с первых глав вызывают чувство некоторого дискомфорта: в какой-то момент нельзя не заметить, что они вступают в конфликт с магистральной линией – с тем, куда несется главная героиня Саша. Это не проговаривается прямо, но мы видим и чувствуем, что несмотря на то, что автор во многом сочувствует ей, многие ее поступки не вызывают авторской поддержки и одобрения.
Дело в том, что Саша, пусть и вынужденно, уехав в Москву в раннем возрасте, так и не разобралась со всем тем страшным, что произошло с ней в детстве, не обратилась за помощью. Да, она добилась в столице успеха, но это как будто произошло ценой некоторого ожесточения – она нам кажется современной, вроде как несущей прогресс, она обещает демократию в кружке, но раз за разом продавливает те решения, которые ей кажутся нужными. Она осуждает насилие и авторитаризм, но на самом деле оказывается их носителем – и это чуть ли не главная причина ее трагедии. Даша Благова подтверждает это в интервью, добавляя антиколониальный контекст:
Сам город описан только через Сашину оптику, а Саша – нетерпимая, злая, презирающая всех, кто не похож на нее. Она, например, даже не думает о том, что винно-водочный завод дает много рабочих мест, Саша его просто ненавидит за страшную трубу. Она ассоциирует себя с горой и обожает эту гору, а все остальное ей неинтересно. И возвращается Саша просто потому, что ей хочется вернуться, а не потому, что она собирается все тут изменить. Хотя, вернувшись, Саша в некотором смысле занимается колонизаторством и что-то действительно меняет.
Именно это – вторая большая идея книги: то, что нам может казаться прогрессивным, на самом деле может скрывать нечто очень старое, неприятное, хорошо знакомое. Ни к чему хорошему это не приводит – так что начинать нужно с себя, присмотреться – нет ли за «причинением добра» попытки доказать свою исключительность и потешить эго?
Даша Благова во время своей работы в журналистике была одним из знаменосцев информирования о психическом здоровье, она писала о психиатрии, о психотерапии, о ментальных особенностях. Новое поколение писателей, пришедшее в литературу в 2017 году, сделало ментальное здоровье одной из постоянных своих тем: во многом это произошло благодаря феминистскому повороту 2010-х. После осуждения насилия и разговора о последствиях насилия естественным было поговорить и о том, что делать дальше: есть ли способы восстановиться, найти в себе силы жить, по возможности ровно и счастливо, построить здоровые отношения. Разговор в медиа открыл дорогу к разговору о душевном здоровье вообще, и совсем скоро он проявился в литературе. Это заметно и по произведениям писателей и писательниц, и по тому, как об этом говорят на презентациях: сейчас никого не удивишь вопросом «было ли написание романа для вас терапевтичным?», восемь лет назад он казался удивительным. В наш язык проник психотерапевтический дискурс – мы говорим о жизни, литературе языком, который еще совсем недавно считался достоянием профессионалов.