Мудрость: как отличать важное от громкого и жить без самообмана
Марк Аврелий знал, как опасно «оцезариться», или «пропитаться порфирой» императорского плаща [171]. Он стремился избежать этого сам и надеялся уберечь сына.
Он знал, что власть часто идет вразрез с мудростью, что привычка не слышать возражений нередко превращает умных людей в глупцов. Советники помогают увидеть то, к чему мы слепы. Они — родители нашего внутреннего ребенка, слушатели для обкатки наших идей, узда для наших порывов.
Каждый из нас ограничен собственными опытом и образованием. Почему бы не расширить свои возможности? Возможно, у нас нет ученой степени, но в наших силах обратиться к тому, у кого она есть. Возможно, мы никогда не вели аналогичных переговоров и не пытались разрешить подобный кризис, но мы можем призвать на помощь людей, которые через это прошли. Они дополняют наше знание истории и наш опыт.
Поощряют ли иногда группы робость и стремление соглашаться?
Безусловно.
Но столь же часто они предотвращают катастрофу и хаос.
Нужно научиться видеть разницу. Советоваться, не поддаваясь давлению. Быть самобытными, не считая себя выше других.
Нам нужны чужие голоса рядом. Нам нужна помощь. Нам нужно уметь уступать.
Только глупец отказывается от этого бесценного ресурса.
Не будьте всезнайкой
Гарри Белафонте бросил старшую школу.
Устроился уборщиком.
Но его образование началось, когда он пошел служить на флот.
Он оказался среди других чернокожих солдат, которые были умнее его. Они много читали. Следили за политикой. Несмотря на незавидное положение — на флоте черным поручали самую паршивую работу, — это был круг интеллектуалов, и Белафонте захотелось стать его частью.
Один из них подкинул ему книгу Уильяма Дюбуа. Проглотив ее залпом, вошедший во вкус Белафонте решил произвести впечатление на друзей и отправился в библиотеку в Чикаго, чтобы взять несколько трудов автора, чье имя он то и дело встречал в примечаниях к прочитанным книгам.
— Я упрощу вам задачу, мэм, — уверенно заявил Белафонте. — Просто дайте мне все, что написал Ибид.
— Такого писателя у нас нет, — ответила она, заглянув в картотеку.
— Проверьте еще раз, — сказал ей Белафонте.
И видя, что она замешкалась, добавил:
— Хотелось бы управиться до окончания войны.
В итоге он вылетел оттуда в ярости, решив, что библиотекарша — расистка.
Разумеется, никакого писателя Ибида не существовало: ibid. — это сокращение от латинского ibidem («там же»), так в библиографии обозначают ссылку на уже упомянутый источник. Но Белафонте этого не знал — чем немало позабавил товарищей, которым с негодованием поведал эту историю. К счастью, эта история научила его смеяться прежде всего над собой, и годы спустя, когда он стал одним из самых успешных музыкантов в мире, он рассказал ее лично Дюбуа. Одно из немногих сожалений в его жизни — то, что он так и не извинился перед бедной библиотекаршей, пострадавшей от его самонадеянности.
Нечто похожее произошло с Дэвидом Маккалоу, когда ему было за тридцать. Поработав в издательском деле и на государственной службе, он решил попробовать себя в литературе и написать книгу о наводнении в Джонстауне [172]. Он корпел в Нью-Йоркской публичной библиотеке, но дело почти не продвигалось. Наконец он подошел к библиотекарше и попросил о помощи.
— Вы заглядывали в DAB? — спросила она.
— О нет, это мне в голову не пришло, — ответил Маккалоу с той же смесью самоуверенности и неуверенности, что подвела Белафонте, и вернулся за свой стол.
На самом же деле Маккалоу понятия не имел, что такое DAB.
Выпускнику Йеля и члену общества «Череп и кости» [173], который учился у лауреатов Пулицеровской премии, а затем работал в Информационном агентстве США, потребовалось немалое мужество, чтобы вернуться к библиотекарше и признаться, что он лишь делал вид, будто понимает, о чем речь.
— «Словарь американских биографий» [174], — любезно пояснила она, указав Маккалоу на комплект из двадцати с лишним томов.
Будущий писатель нашел там немало идей для книги, ставшей первым из многих его бестселлеров.
Если вы считаете себя глупым, то, вероятно, таким и останетесь — это самоисполняющееся пророчество. К сожалению, уверенность в собственном уме тоже может сделать вас глупым.
«В чем состоит первое дело занимающегося философией? Отбросить прочь мнимое знание, — говорил Эпиктет своим ученикам, многие из которых были не только одаренными и яркими, но и отпрысками самых могущественных семей Рима. — Невероятно ведь, чтобы кто-нибудь начал учиться тому, в чем он мнит себя знающим» [175].
Нельзя научиться тому, что — на ваш взгляд — вы уже знаете.
Или притворяетесь, что знаете.
Или отказываетесь признать, что не знаете.
Как мало мы знаем, когда думаем, что знаем… какими глупцами можем оставаться из страха показаться глупыми!
«Я полагаю, что многие могли бы достичь мудрости, — гласит знаменитое изречение Сенеки, — если бы не считали, что уже достигли ее» [176]. Наставником молодого Марка Цукерберга стал Дональд Грэм, издатель The Washington Post. Грэм понимал, что «Фейсбуку»◊ необходимо укреплять позиции в Вашингтоне, и посоветовал Марку прочесть одну книгу. Цукерберг не любил политику и не следил за новостями, поэтому книга так и лежала непрочитанной — не было ни времени, ни интереса. Какое отношение это имеет к его работе? К тому же он и так обошел стольких успешных людей в технологической сфере, не тратя время на чтение литературы.
Грэм, повидавший на своем веку немало дерзких выскочек, не стал с этим мириться. «В мире очень мало вещей, в которых царит единодушие, — объяснил он Цукербергу, — но одна из них — что читать книги полезно для обучения. Тут разногласий нет».
Если вы считаете, что никто ничему не может вас научить, вы не просто невыносимы — вы правы. Вы и не научитесь… если не считать грядущего болезненного урока провала.
Именно это произошло с Сэмом Бэнкманом-Фридом, еще одним поразительно умным парнем. Как и в случае с Монтенем, в нем рано разглядели талант поколения. Все прочили ему великое будущее и не ошиблись: поработав сначала в беспощадном хедж-фонде, он основал криптовалютную биржу и торговую платформу, которая на пике стоила около двадцати шести миллиардов долларов.
Но семена его падения были посеяны его собственным высокомерием — частым спутником вундеркиндов. Для столь умного ребенка он был на удивление нелюбознателен: откровенно скучал на школьных экскурсиях по старинным зданиям и историческим достопримечательностям, не находя в них интереса. Еще в школе он вдруг решил, что ненавидит книги. «Книги стали ассоциироваться у меня с тем, что мне не нравится», — говорил он о детстве. Со временем он начал «возражать против самой фундаментальной реальности» уроков английского. Особенно он ненавидел Шекспира, которого считал нереалистичным и нелепо переоцененным.
Одно дело — быть самонадеянным в юности, но Бэнкман-Фрид сохранил инфантильную установку «я знаю лучше всех» и в зрелом возрасте. Примечателен его диалог с журналистом в 2022 году, когда молодой предприниматель находился на пике могущества и влияния. Журналист сказал, что книги ему милее пустяков и скороговорки интернета.
«Серьезно? — отозвался Бэнкман-Фрид. — Я бы вообще книг не читал… Я очень скептически отношусь к книгам. Не хочу сказать, что ни одна книга не стоит прочтения, но вообще-то я близок к этой мысли. По-моему, если ты написал книгу, ты облажался. Надо было сделать пост на шесть абзацев в блоге» [177].