Проповедник (ЛП)

Её исчезновение, очевидно, затрагивает его. Какую связь они разделяли? В моём мозгу роятся миллионы вопросов. Она — спусковой крючок этого дела. Я жажду узнать больше.
— Она была твоей девушкой? — настаиваю я.
Он упорно хранит молчание.
Чёрт.
Вдруг его плечи дёргаются. Он плачет?
Ах, нет, только не это! Я не сильна в утешении или успокоении людей.
Посредственность раздражает меня, мне тяжело с печалью других, меня от этого тошнит.
  
— Никто никому не принадлежит. Это одно из правил. Фентон говорит, что это слабость. Он прав. Он всегда прав, — наконец выдавливает он, рыдая.
— Это он держит тебя в этой яме?
— Фентон говорит, что молитва, пост и лишение сна приближают нас к самим себе. Это способ заглянуть внутрь себя и развязать некоторые эмоциональные узлы. Впоследствии это помогает нам лучше понять себя, — провозглашает он, всхлипывая.
Нет, идиот, он просто пытается ослабить твою волю, чтобы ты потерял опору.
И, похоже, это работает. Без зазрения совести я пользуюсь возможностью, играя на его психологической уязвимости:
— Может быть, поэтому Сюзан решила уйти.
— Ты её даже не знаешь, — внезапно злится он.
Меня поражает одна деталь: он говорит о ней в настоящем времени. Значит, я предполагаю, он не знает, что она мертва.
— Да, но я представляю, что ей надоела община, что ей постоянно указывают, как себя вести.
— Ты не знаешь, о чём говоришь, — плюёт он мне. — Она никогда бы меня не бросила. Она вернётся! Она была счастлива здесь, со мной... Ты не можешь понять. Ты БВ12! Я вообще не должен с тобой разговаривать. Фентон говорит, что нам это запрещено.
«Фентон сказал, Фентон сказал»... Он его полностью зомбировал.
— Мне плевать, что он мог сказать. Меня зовут Мэри, не БВ. Если хочешь поговорить о Сюзан или ещё о чём, ты знаешь, где меня найти, — ободряю я его, симулируя некоторое сострадание, чтобы он пришёл ко мне.
Увы, у меня нет иного оружия, кроме обмана.
— Убирайся. Ты навлечёшь на нас неприятности, — отвечает он мне, прежде чем снова замкнуться в себе.
Зачем терпеть такие муки?
Смирившись, я покидаю его с чувством неудовлетворённости. Он не рассказал мне намного больше, но я уверена, что бедный Гэри будет мне очень полезен.
 *** 
Ночь опустилась на землю. Погружаясь в невыносимое одиночество, пронизанное вопросами, я не могу унять урчащий желудок. Мне так и не принесли ужин. Лежа обнаженной на кровати, я мучаюсь от голода, духоты и усталости, которые мешают сосредоточичиться. Часы проходят в тщетных попытках разобраться в коротком разговоре с Гэри. Если он был так близок с Сюзан... почему же она не посвятила его в свои планы? На допросе она уверяла меня, что они знали о жертвах. Что она действовала именно во имя их общего дела. Или, по крайней мере, ей внушили эту мысль. Я строю сотни предположений, но всегда прихожу к одному и тому же выводу:
Фентон.
Он из тех, кого здесь слушают, чьи желания исполняют. И Сюзан при жизни, и Гэри — они боготворили его безгранично. Те девчонки, что мы встретили утром, буквально пускали слюни от восхищения при виде него. Это было жалко. Не говоря уже о той стерве Виноне, которая обозвала меня старой потаскухой. Ну что ж... Ладно! Большинство из них — девочки, которым чуть за двадцать, но мне нечему завидовать.
На самом деле, эту мразь бесит то, что я вызвала интерес у её великого пророка. Этим утром, глядя на его напускное альтруистичное рвение, я могла бы тоже принять его за святого, но ни на секунду не поверила. Должна, однако, признать: по сравнению с ним я, боюсь, всего лишь жалкая актриса. Я притворялась большую часть своей жизни. Моя жизнь — сплошной театр, но актёрская игра Фентона впечатляет. Он меня не проведёт. Я уверена, что он что-то скрывает. И это! Это не даёт мне покоя и крутится в голове, пока дверь не скрипит.
Зажигается свет. Я приподнимаюсь на локте, стыдливо прикрываясь. В дверях появляется человек, знающий ответы на мои вопросы, с подносом в руках. Одного вида еды достаточно, чтобы в животе заурчало. Фентон приближается. Скромно одет в джинсы. Его волосы отмечены тщательной небрежностью. Он... сексуальный.
Опасно сексуальный.
— Ты голодна? — спрашивает он с ядовито-нежной улыбкой.
Я быстро киваю. Аромат, исходящий от подноса, вызывает слюноотделение.
— Но сначала тебе следует извиниться за сегодняшнее утро, — требует он.
— Извиниться за что? — возмущаюсь я.
— Ну, например, за неуважение!
— Пошёл ты!
Он качает головой, показывая, как его огорчает моё поведение. Затем берёт чашку с подноса, который держит в одной руке, и отпивает немного драгоценного напитка.
— Ты уверена? Он очень хорош, знаешь ли, — дразнит он меня.
Усталая, голодная, я ощущаю, как во мне вспыхивает яростный гнев.
— Иди к чёрту! Засунь его себе в то самое место.
— Не груби, — одёргивает он меня, смеясь. — Мне ничего не стоит оставить тебя голодать, если я того пожелаю.
— Лучше умру, чем буду перед тобой заискивать!
— Ты не хочешь опускаться до этого, верно? Слишком гордая, да? Что ж, знай, скоро от твоей гордости ничего не останется. Ни единой крупицы, — беспечно уверяет он меня.
— Так это твой план? Унизить меня? Думаешь, я поползу у тебя в ногах?
Он подходит ближе, намеренно демонстрируя кружку.
— Нет! За кого ты меня принимаешь? Я не монстр, — парирует он, сопровождая фразу коротким циничным смешком.
Наконец, он ставит поднос на тумбочку и добавляет:
— Ну же, Мэри. Я тоже могу быть милосердным.
Скептически, я сажусь.
— Советую поесть, пока не остыло, — приказывает он, освобождая пространство.
Дистанция, которую он устанавливает, смягчает невыносимое напряжение нашей словесной перепалки. Тогда я не заставляю себя ждать, быстро хватаю прибор и дымящийся грибной омлет и начинаю торопливо проглатывать маленькие кусочки.
М-м-м... Вкусно.
Я уже забыла этот вкус. Винона дни напролёт кормит меня кашицами и лечебными отварами. С жадностью я уплетаю яйца вместе с сопровождающей их чашкой кофе. Фентон же подходит к окну и созерцает ночь сквозь стекло. Кажется, он сейчас где-то далеко, в глубоких раздумьях. Я резко перестаю жевать и наблюдаю за ним краем глаза. Привлекает моё внимание не его суровый, мужественный профиль, а тело. На нём — странные свидетельства: на правом боку видны надписи-татуировки, а на верхней части плеча я смутно различаю следы шрамов.
У нас, по-видимому, есть что-то общее.
Словно почувствовав тяжесть моего взгляда на себе, он оборачивается и пристально смотрит на меня. На мгновение, несмотря на всё, что нас разделяет, на презрение и неприязнь, которые мы испытываем друг к другу, между нами возникает странное чувство связи. Медленно на его чертах проступает усмешка, одновременно насмешливая и зловещая.
— Я много размышлял о том, что произошло сегодня, и пришёл к выводу, что пора кое-что прояснить.
Моя плоть реагирует инстинктивно. Я содрогаюсь при воспоминании о его губах на моих.
— Давай не будем... В этом не было смысла, — бормочу я, чтобы избежать темы.
— Я не об этом. Но я рад, что это тебя задело, — бросает он, засунув руки в карманы и склонив голову, не переставая разглядывать меня с видом одновременно развязным и высокомерным.
Я игнорирую его колкость и, с подозрением, доедая лёгкую закуску, спрашиваю:
— К чему ты клонишь?
Он вздыхает и потирает свою аккуратную бородку.
— Давай начнём с самого начала. С твоего присутствия среди нас. Как ты думаешь, чем оно обусловлено?
Я смотрю на него с недоверием, ставя пустую тарелку. Внезапно мне становится жарко, сердце бьётся чаще обычного. Я прочищаю горло, встряхиваюсь мысленно и отвечаю ему:
  
— Случайностью.
— Случайностью? — фыркает он. — Наши жизни определяются нашими действиями. Случай — иллюзия для слабых умом и волей, отговорка, чтобы оправдать необъяснимое.