Дети грозы. Книга 3. Зови меня Смерть

Шу ощутила, как постель прогнулась под весом второго мужчины — рядом с ней. Как сначала теплые сухие ладони коснулись ее спины, затем провели вниз, оглаживая бедра. С тихим стоном она выгнулась, раздвинула колени и снова застонала, когда рука Дайма скользнула по мокрым складочкам. Роне застонал вместе с ней, подался бедрами вверх, но Шу придержала его ладонью. И поверх ее руки — Дайм. Он почти лег на нее, терся твердой плотью, скользил, дразнил, заставлял прогибаться и ждать, нетерпеливо ждать проникновения. Все внутри нее скручивалось в тугой узел, требовало — взять его, отдаться, слиться с ними обоими сейчас же, немедленно!

Дайм вошел в нее, когда Шу обхватила Роне губами. Она бы закричала, не будь в ее горле твердой мужской плоти. Она бы, наверное, отстранилась — чтобы вдохнуть, чтобы без сил упасть лицом на живот Роне — если бы сильная рука не легла на ее затылок, требовательно сжала волосы… Нет, две руки. Дайма и Роне. Они оба хотели быть в ней, брать ее, и она хотела их обоих в себе, полностью, насквозь, так, чтобы ей казалось — они встречаются внутри нее, а может быть, между ними образуется дуга силы, ослепительно яркая, раскаленная дуга, пронизывающая ее…

Мир рассыпался на разноцветные кусочки синхронно с двумя мужскими криками. Хриплыми, низкими, во весь голос. Показалось, вся шисова башня Рассвета дрогнула от этих криков. И от ее собственного, мысленного, бессвязного вопля — боги, как же хорошо! Я хочу это всегда! Их обоих — себе, навсегда! Мой свет и моя тьма, оба… оба мои…

Плохо соображая, где находится и что делает, она выпустила изо рта терпко-соленую и по-прежнему твердую плоть и скользнула по мужскому телу вверх. Легла, прижавшись всем телом и ощущая, как второй мужчина обнимает ее сзади — он так и не вышел из нее, и она не желала его выпускать и прекращать такие сладкие, тягучие, растекающиеся по всему телу волны удовольствия. Правда, чего-то все равно не хватало. Шу даже знала, чего именно: накрыть ладонью горячую, влажную и пахнущую семенем плоть. Обхватить и не выпускать. И впустить в свой рот — горячий, влажный, пахнущий семенем — мужской язык, застонать ему навстречу и уместиться обеими грудями в мужские ладони, снова застонать, когда ладонь — Дайма или Роне? — накрыла ее грудь, и чьи-то губы коснулись нежного местечка между шеей и плечом.

Да. Вот так — хорошо и правильно. Оба. Свет и тьма — ее.

— Я выйду замуж за вас обоих, — довольно сказала она… и ее унесло ласковыми, тихо смеющимися волнами океана… или огня… или всего вместе… да какая разница, когда она — они, все трое, — счастливы!





Глава 24. Баньши





…буде же нарушит Мастер Ткач закон Хисса, не судить его другим Мастерам, а испросить совета у настоятеля Алью Хисс, ибо его голосом говорит сам Брат.

Закон гильдии Ткачей



Хосе бие Морелле, Волчок

5-й день каштана, Суард



— Хватит, — раздался голос Мастера.

Он остановил тренировку ровно в тот миг, как Ласка в пятнадцатый раз за утро «убил» Волчка. Все шестеро учеников как один обернулись. Волчок глянул на небо: девять, на час раньше, чем обычно.

— Завтракайте и выметайтесь в город. Вы должны вести жизнь обыкновенных горожан. Гуляйте, веселитесь — но чтоб через полчаса вас тут не было. И не появляйтесь до заката.

— Да, наставник, — отозвались все шестеро: руки сложены лодочкой перед грудью, поклон, взгляд в пол.

Когда Волчок поднял взгляд, на заднем крыльце уже никого не было.

— Ну, раз наставник велел гулять, — многозначительно протянул Ласка и подмигнул Волчку. — Пошли к Люсии, боец, заслужил.

— Молодец, Волчок, — снисходительно кивнул Угорь. — Сегодня я угощаю. Пышечками.

Волчок еле подавил дрожь: в глазах что Угря, что Ласки читалось злое веселье. Решились. Шис их забери, они все же решились.

— Эй, Шорох, — позвал Ласка.

Сын Мастера обернулся с крыльца.

— Пошли с нами. Пропустим по кружечке!

— Не сегодня. — Шорох отвернулся и исчез в доме.

— А, недостойны, — насмешливо пробурчал Ласка. — Нам же больше достанется!

Про самых младших, собиравших по саду ножи, звездочки, деревянные мечи и прочие следы тренировки, Угорь с Лаской забыли. Как всегда. Впрочем, Игла и Простак предпочитали развлекаться поодиночке.

— К шису завтрак, — неправдоподобно радостно заявил Угорь. — Последние дни праздника, а мы время теряем. Бегом, Волчок, пышечки заждались!

Волчок кивнул и помчался переодеваться. По дороге заглянул на кухню: Фаина уже расставляла тарелки, а Шорох, раздетый до пояса, вытирался полотенцем и рассказывал что-то о гитарах и менестрелях.

— На меня, Ласку и Угря не надо. Поедим в городе.

Фаина оделила его равнодушной улыбкой и кивнула.

«Тьфу, чтоб вас, — думал Волчок, поднимаясь на второй этаж, обливаясь из кувшина и натягивая праздничную рубаху с синим кантом. — Ненавижу. Всю вашу гильдию ненавижу. Нашли себе мелкую карту на размен, забери вас Хисс!»

Позавчерашние слова Угря все крутились в голове: подстеречь одного, убить…


— …подстеречь одного, убить, — рассуждал Угорь, сидя на камне посреди сухого русла Циль, там, где она впадает в Вали Эр.

Для разговора он выбрал открытое со всех сторон место: весенняя вода спала, обнажив дно. Никому не интересная пустошь, разве что по утрам детвора пускает кораблики в ручейках, оставшихся от разлива.

— Но Седой запретил трогать… — возразил Ласка.

— Стрижа, — перебил Угорь. — Про Шороха речи не было. Или тебе непременно надо играть честно?

Ласка пожал плечами. Волчок промолчал, сделав вид, что его это не касается. Какая честная игра, если Мастер нарушил закон, а их приготовил на убой? Угорь глянул на Волчка и Ласку, и, убедившись, что никто не возражает, продолжил:

— Надо выбрать время, когда Шорох один. Место — без свидетелей, и чтоб близко спрятать тело. Подойдет Лес Фей. Даже Мастер там ничего и никогда не найдет.

— Днем на опушке полно народу, — сказал Ласка.

— Рядом с Баньши никого не бывает. Боятся. — Угорь презрительно фыркнул. — Чернь.

— Не обязательно Шорох пойдет той дорогой.

— Другая длиннее. И другое место нам не подходит. Труп найдут даже в реке.

— Значит, будем надеяться на удачу.

— Удача — чушь, — отрезал Угорь. — Удача приходит к тому, кто готов действовать.

Ласка кивнул, Волчок тоже.

— А тебе, Волчок, самое ответственное. Пойдешь вперед, до развилки, и если покажется Стриж, дашь сигнал. Мы не можем рисковать: если хоть один уйдет… сами знаете. Лучше подождем другого случая.

— Какой сигнал?

— Выпь. Наш сигнал, что дело будет сделано, тот же. Выпь, один раз.



«Выпь, один раз», — повторял про себя Волчок, стараясь не думать о том, что будет, если что-то пойдет не так.

«А оно пойдет не так! — настойчиво лезло сомнение. — В самый неподходящий момент! Как тогда, на рынке».

Волчок тряс головой, отгоняя страх и тошноту, но страх не отгонялся. Видение алтаря Хисса заслоняло свет, деревья казались колоннами храма, прошлогодние листья пахли кровью.

«Даже если пойдет так, на что ты-то надеешься? — продолжал здравый смысл. — Даже если алтарь минует, останется Стриж. Зря Угорь не принимает его в расчет. Но ты-то знаешь, чего он стоит».

Волчок остановился. Поднял взгляд: высоко-высоко, сквозь редкие прорехи в кронах, мелькали голубые, с белым кружевом юбки Светлой Сестры. Помолиться? Жаль, не поможет. Услышит лишь Хисс — все они принадлежат ему, с тех пор как стали учениками Мастера Ткача. А Хисс никогда и никого не отпускает. И даже если Стриж не убьет его до испытаний, Угрю и Ласке понадобится жертва для бога — кто, как не Волчок?

«Почему, Светлая, ты оставила меня?»

Светлая молчала, только ветер шелестел кронами.



Себастьяно бие Морелле, Стриж



Ветер шелестел в кронах: «Беги, Лягушонок, беги!»

Он бежал. Несся в зеленом полумраке леса с одной мыслью: успеть! Что успеть, он не думал. Стриж вообще не понимал, что с ним творится, но с самого утра не находил себе места. Даже Черная Шера не смогла его отвлечь. Клайво, промучившись полчаса с нерадивым учеником, велел ему пойти и завалить наконец ту девицу, из-за которой пальцы попадают мимо струн.

«Если будешь отвлекаться из-за каждой юбки, музыканта из тебя не выйдет. Вот твоя единственная возлюбленная, — кивнул Клайво на гитару. — Нет на свете ее прекрасней, ее верней и ее ревнивей. Девиц много, а музыка одна!»

Стриж кивал, но мыслями все равно был далеко и от Клайво, и от девиц. Какие, к троллям, девицы, если мерещится смех Хисса? Стриж раз за разом гнал невнятные страхи, заставлял себя сидеть спокойно, прижимал непослушные острые струны, раня пальцы — Шера не собиралась так просто мириться с невниманием.

Высидел до полудня. Пять раз заливал подушечки пальцев заживляющим бальзамом, сжимал губы, пока бальзам делал свое дело, и снова брался за гитару. Клайво время от времени заглядывал на жалобные стоны Шеры, качал головой и уходил. А в полдень…

В полдень Стриж понял, что нельзя медлить ни секунды. И все доводы рассудка, что Мастер мог продлить тренировку, дать сыну поручение, да просто Шорох мог повстречать по дороге сговорчивую милашку, — все заслонил смех Хисса и уверенность: с братом беда.

Бежать, скорее! Может, еще успеет…

Гитара обиженно зазвенела, брошенная на кровать. Скатываясь по лестнице, Стриж крикнул Сатифе:

— Не ждите к обеду.

Вылетел из лавки, не попрощавшись с Клайво, и помчался к лесу.

Он бежал, вглядываясь в прохожих — вдруг брат уже здесь? Но среди чужих и знакомых лиц не попадалось единственного, родного. Меж бардов, поэтов, мимов и зевак на опушке Королевского парка мелькнули широкие плечи, коротко стриженные черные волосы…