Дети грозы. Книга 3. Зови меня Смерть

Успела. Шуалейда успела инициировать Линзу.

А потом… Потом не было ничего.



Шуалейда шера Суардис



— Беги, Шу, беги!

Приказ Дайма вырвал ее из наваждения.

Она побежала, нет, полетела — под защиту Линзы, в ласковые объятия стихии, как можно дальше от того кошмарного ужаса, который вот только что был ее Роне. Мужчиной, которого она любила. Которому верила и готова была отдать всю себя — и сердце, и жизнь, и дар.

Гигантский черный дракон разворачивал алые крылья, тянул к ней когтистые лапы, щелкал ядовитыми зубами, отхватывая по кусочкам ее силу и ее решимость. Тянул ее назад, нашептывал: иди ко мне, слушайся меня, тебе будет хорошо — ни о чем не думать, ничего не желать. Я буду думать и желать за тебя, а тебе будет хорошо.

Вечный бездумный покой. Одни лишь наслаждения. Тебе понравится, моя девочка.

Страшно. Завораживающе. И так хочется поддаться, не чувствовать больше боли предательства. Боги, как же хочется!..

Уступить Роне — и предать Дайма. Того, кто в самом деле любит ее. Кто готов отдать жизнь за ее свободу — уже отдает.

«Поторопись, Шу, я не удержу его долго».

Никто не удержит взбесившуюся тьму. Даже Дайм. Его обещание «все будет хорошо» не обмануло Шу ни на миг. Дайм прощался.

Но если она уступит Роне… отдаст ему Линзу… Может быть, Роне пощадит и Дайма? Он же любит…

«Я люблю тебя», — только что сказал темный шер. И солгал.

О боги. Нельзя ему поддаваться. Нельзя о нем думать. Она уже сбежала и захлопнула двери. Линза готова принять ее, свою хозяйку, искупать в гудящих стихийных потоках. Слиться с ней, подарить ей могущество и бессмертие.

«Здравствуй, моя девочка», — раздался голос матери. Очень грустный голос.

«Мама, почему? Почему так?!» — Шу бросилась в сердцевину разноцветного смерча, в объятия призрачной королевы.

«Потому что он темный. Темные не умеют любить никого, кроме себя. Забудь о нем, Шуалейда. У тебя впереди длинная и счастливая жизнь, ты еще встретишь достойного мужчину. Того, кто будет любить тебя, а не твое приданое».

«Я уже встретила! Дайм любит меня!»

Мама только покачала головой.

«Брайнон любит тебя, но он — цепной пес. Он не пара тебе. Не спеши, моя девочка. Все светлые шеры империи будут у твоих ног. Выбери с умом».

«Потом. Я подумаю об этом потом, мама. Сейчас мне нужен мой Источник. Скорее, мама! Пусть Бастерхази увидит, что он опоздал, и Дайм… Я не позволю ему убить Дайма!»

Стихийные потоки ласково погладили Шуалейду по голове, зашептали что-то успокаивающее, запели на разные голоса. Они манили, обещали могущество, свободу и счастье — без глупых ограничений, без никому не нужных привязанностей.

Почти как вечный праздник, когда темный шер Бастерхази будет думать и желать за нее. Они так похожи, оказывается, темный шер и Линза. Оба искушают, оба обещают. Оба смертельно опасны.

— Тихо! — велела Шу сладким голосам.

И они замолкли. Потоки настороженно замерли, готовые снова закружить ее, заморочить голову, растворить в себе.

— Три точки опоры, три якоря, — чтобы проще было сосредоточиться, Шуалейда повторяла вслух. — Свет. Кровь светлого шера. Дайм, держись, я скоро!

Фиал со светящейся, словно пронизанные солнцем морские глубины, кровью завис в первой якорной точке. Стихийные потоки изменили направление, начали закручиваться вокруг него.

— Тьма. Ядовитый темный артефакт.

Шуалейда подвесила напротив фиала шкатулку с инкрустацией, мгновение подумала и открыла ее. Тут же из шкатулки выплеснулась тьма, так похожая на ту, что осталась за дверью. На тьму, прогрызающую себе путь сквозь щиты Дайма, сквозь ее собственную решимость.

— Я ненавижу тебя, Роне шер Бастерхази. Ненавижу и никогда не буду твоей! Слышишь?! Никогда! — крикнула Шу, не заботясь, услышит ли ее жадное чудовище, которое пряталось под личиной страстного возлюбленного.

Она дала обещание самой себе, и этого достаточно.

— Сумрак. Третья точка. Равновесие. — Шу встала на равном расстоянии от фиала и шкатулки, позволила стихийным потокам обвить себя, обнюхать, попробовать на вкус и на ощупь.

Позволила проникнуть в себя, закружить, завертеть. Сама протянула руки, коснулась фиала и шкатулки, света и тьмы.

А потом открыла глаза.


Вокруг вихрились лиловые, синие и голубые потоки, словно художник налил в стакан краски и размешивал, а Шу смотрела на красковорот со дна. Оторвавшись от завораживающей красоты, она опустила взгляд на свет и тьму в своих ладонях. На миг стало невыносимо больно — от того, что лишь свет был живым, пульсировал в такт биению сердца. Любящего сердца. А тьма… Тьма казалась разломом в Ургаш, холодный, лживый и мертвый — как душа темного шера.

— Я ненавижу тебя, Роне шер Бастерхази. Ты предал меня. Нас обоих. Будь ты проклят.

Где-то далеко-далеко в ответ на ее проклятие содрогнулось от боли чье-то сердце.

А где-то совсем близко, в ее ладонях, шевельнулся свет. Живой. Горячий.

— Дайм, спасибо тебе, — шепнула она, осознавая, какое сокровище доверил ей Дайм: свое сердце, жизнь и дар. Почти как в единении, только без ответного подарка.

Свет не ответил. Зато солнечные блики скользнули по ее лицу, коснулись губ — почти поцелуем.

— Я тоже люблю тебя, мой светлый шер.

— Люблю, люблю, — отозвалось эхо.

И… Линза словно именно этого и ждала. Вихревые потоки отступили, мир с громким хрустом встал на место.

Шу прижала сгусток света к груди, вздрогнув от удовольствия — показалось, под ладонью котенок пумы. Теплый, мягкий, с шелковой шерсткой и морской бирюзой глаз. Он урчал, обещая не выпускать когти, пока Шу не забывается. Она забеспокоилась, уловив страх и боль котенка. Потянулась мысленно к Дайму:



«Как ты? Я скоро, я сейчас!»

Но зубки тут же вцепились в руку: не отвлекайся!

— Как скажешь, любовь моя, — шепнула она в настороженные черные уши и улыбнулась.

Еще один глубокий вздох. От ног до макушки пробежала щекотная волна: синий поток отделился от красковорота, обвился вокруг лодыжек, влился в нее, пробуя и предлагая.

— Хочешь поиграть? — спросила Шу.

— Поиграть! — радостно откликнулся Источник, обсыпая ее искрами с запахом фейской груши. — Играть, хочу играть!

— Давай поиграем. Вот с этим камешком.

Она указала на полупрозрачный кварцевый диск, будущий алтарь. Сейчас он лежал посреди гостиной, принесенный рабочими и забытый второпях, когда те разбегались прочь по приказу Дайма…

Дайм. Он там один, защищает ее от темного ужаса. Надо спешить!

«Что такое спешить? Зачем спешить? Это весело?» — зазвенели со всех сторон голоса, похожие на голоса фей.

— Да, это весело! Очень весело! Мы сделаем все быстро-быстро, так, чтобы снаружи башни прошла всего минута.

— Да! Весело! Весело! — откликнулись звенящие голоса. — Забудь о времени, давай играть!

— Вы обещали, всего минута!

— Ты обещала — играть, только играть!

— Ладно, договорились. Поднимите этот камень на последний этаж. Можете?

Потоки взвились смерчем, протанцевали к диску и подкинули его под потолок.

Капелью зазвенел смех — со всех сторон, будто смеялась башня. Стены, пол и потолок стали прозрачными. Камень взлетел, завис посреди верхней комнаты. Шу, забыв обо всем на свете и поддавшись веселью Источника, тоже засмеялась, подпрыгнула и поплыла в плотном, упругом воздухе, ухватившись за светящуюся нить, одну из тысяч, пронизавших башню. Нить покалывала, дрожала и пела. Показалось, что башня — арфа, и струны ее продолжаются за облака и небесный хрусталь, где мальчик и девочка играют в мяч, а черный океан лижет белый песок, оставляя на берегу хлопья радужной пены.

— Полетаем? — обернулась девочка с лицом неуловимым и сияющим, как солнечный блик.

— И сделаем фейерверк, — обернулся брат-близнец.

— Иди к нам, Шу. Поиграем вместе! — Голоса их сливались, манили переливами прозрачных ручьев. — Будет весело!

Океан заиграл весенним разноцветьем, взбугрился, потянулся к Шу. В глубине волны звезды кружились в вельсе. Одна звезда приблизилась, увеличилась… и оказалась диском мира Райхи.

Восторг переполнял Шу. Руки тянулись потрогать иголки горных пиков, запустить в океан лодочку из коры. Показались города, дороги. Выросли из песчинок дворцы и дома, по улицам заторопились крохотные человечки.

— Поиграем? — снова раздался детский голос. — Любишь бросать камешки?

Шу хотела согласиться, но ее отвлекла боль. Она опустила взгляд: крохотный кугуар, вздыбив шерстку, впился когтями в запястье. Показались алые капли, закружилась голова… Мир раздвоился: на игрушечную землю наложился образ пустой круглой комнаты. Голос мальчика стал совсем не детским. А камешек в его ладони — совсем не игрушкой.

— Шу! — зашипел зверек. — Опомнись, Шу!

— Нет, не хочу! — крикнула она, не понимая, не хочет опомниться или играть.

— Хочеш-ш-шь, — совсем другим голосом, пустым и холодным, шепнул мальчик.