Дети грозы. Книга 3. Зови меня Смерть

Шу сорвало с места, закружило, понесло. Мальчик приближался, рос, в черных глазах закручивались воронки смерчей: затягивали, затапливали тяжелой негой:

«Поддайся! Будет хорошо. Будет все, что захочешь. Власть? Бери. Сила? Сколько угодно. Знания? Все — твое».

Смерчи засасывали, манили вереницами образов-грез.

«Бери же!» — Голос божества взвился, сминая волю, обещая и угрожая.

— Не хочу!

— Тебе мало? — Темный Хисс рассмеялся. — Чего ж ты хочешь, дочь и сестра моя? Скажи, я дам тебе.

Темная воронка надвинулась, всосала. Шу не успела испугаться, как упала посреди роскошного зала, полного людей. Прямо на трон.

— Ваше всемогущество, соблаговолите ли принять послов? — подбежал, униженно кланяясь, мажордом, удивительно похожий на принца Люкреса.

Он говорил что-то сладко-льстивое, но Шу не слушала. Вокруг суетились люди, преподносили подарки, просили совета, молили о милости. Каждое их слово, каждое лицо откликалось узнаванием, маленькая обиженная девочка внутри кричала, топая ножками: хочу! Мое! И Шу кружилась в танце с иноземным принцем, подписывала помилование раскаявшемуся от ее мудрых речей мошеннику, указывала инженерам-гномам, где строить новый город, снисходительно бросала Ристане: «Закажи себе приличное платье!» А потом…

Потом она поднялась в свою башню. На самый верхний этаж. И там ее ждал темный шер Бастерхази — прикованный к столбу, нагой, беспомощный. Он молил о прощении, клялся в любви…

— Доверься мне, моя Гроза. Подойди, дотронься, прошу тебя! Я буду служить тебе. Хочешь? Любое твое желание, любое наслаждение. Вместе мы будем сильнее всех! Подари мне поцелуй, люби меня, моя девочка! Я твой…

Шу невольно шагнула к нему, завороженная его красотой, его бархатным голосом. Ей так хотелось верить ему, дотронуться, поцеловать… взять его — себе… Она не понимала, почему нельзя? Что не так? Самый сильный, самый красивый мужчина молит ее о любви, ведь с ним ей будет хорошо, ей не придется ни о чем беспокоиться, ни о чем думать, только наслаждаться!

Она даже протянула к нему руку — избавить его от оков… хотя в оковах он тоже прекрасен, ее темный шер. Ее Роне.

Резкая боль в пальцах и сердитое шипение вырвали ее из наваждения.

Дайм. Вот кто любит ее по-настоящему, вот кто защищает ее и заботится о ней. Светлый шер, а не темный. Роне — это наваждение, обман и предательство! Чудовище, желающее сожрать ее силу и ее душу.

— Нет. Я не верю тебе, Бастерхази. Мне не нужна твоя фальшивая любовь…

Она хотела продолжить — умри, Бастерхази! Но что-то помешало. Какое-то сомнение.

— Прошу тебя, Шуалейда, моя госпожа! — Темный шер рвался к ней из оков, ранился, по его запястьям текла кровь. Сладкая, терпкая, вкусная кровь, чистая магия. — Возьми!

— Нет. Я… потом. Я решу твою судьбу потом, — пробормотала она, отступая и желая, чтобы он исчез, чтобы ей не пришлось больше думать о нем.

Ее желание исполнилось. Темный шер словно выцвел, подернулся дымкой, его манящий голос стих. А в башню Заката вбежал гонец.

— На побережье высадилась армия Марки!

И Шу вылетела из окна башни, собирая по пути к морю тучи и ветры. Она сбрасывала в бушующие волны сонмы вражеских солдат и гнала корабли на штормовых волнах. Цунами захлестывало острова Марки, смывало деревушки и города, бурлящее море разверзалось, поглощая тысячи карумитов, кричащих в смертном ужасе. А потом карумиты сменялись зургами, горели степи, сметая с лица земли людоедское племя, чтобы никогда больше орда не потревожила мирную империю Шуалейды Суардис.

Со всех концов земли, к ней, владычице, стекалась магия — сладкая и пряная, пьяная и веселая мощь. По ее слову воздвигались горы и поворачивались реки.

Голова кружилась, весь мир умещался на ладони.

— Бери, — рыжеволосый мальчик с бездонно-черными глазами протягивал ей камешек. — Ты же любишь играть.

Рука сама тянулась взять — и один камешек, и второй. Их так много на берегу, их приносят волны черного океана. И девочка в стороне, что улыбается так грустно — пусть она тоже играет! Давайте бросать камешки!..

Но рука застыла на полпути. Что-то не пускало. Тянуло. Злило — что-то посмело помешать! Ей, всемогущей колдунье?!

— Шу! — в шипении темного прибоя послышалось имя. — Шу?!

Голос такой странно-знакомый, и почему-то больно, и пусто, и слезы в горле.

Мальчик с камешками в ладони подернулся рябью, словно отражение в озере. Задрожал, расплылся — и вместо него Шу увидела себя. Но… нет! Она не такая! Это костлявое, одетое лишь в магические вихри, с безумным светом в глазах, с седыми космами-тучами, с руками-молниями. Светлая, как же страшно!

«Стр-р-рашно!» — отозвался рыком ураган, бросил в глаза горсть песка, ослепил. Шу зажмурилась и тут же почувствовала, как ее снова несет, крутит, швыряет. Мысли вылетали из головы, казалось, сейчас вылетит само ее имя и смерч выбросит ее на неведомый берег беспамятной сломанной куклой. Она хотела ухватиться за что-нибудь. Открыла глаза, но не увидели ничего, кроме красковорота. Взбесившиеся цвета слизывали шершавыми языками ее плоть и память…

Пока не осталось ни памяти, ни цветов. Только белый и черный. Белый песок, черное небо. Черный океан, белое солнце.

Пустая черно-белая бесконечность.

— Ш-шу… — шепнуло море.

Она оглянулась: кто здесь? Где я? Кто я?

— Шу… — набежала на песок волна, клочок пены взлетел, ожег болью руку.

Боль, что это?


— Шу, — пенился прибой, оставлял на песке следы, словно от лап большой кошки. Щекотал ноги теплой бирюзой, пускал в глаза зайчики. Чертил знаки, а те складывались в слова. Доверие. Любовь. Долг.

Она шепнула вслед за волнами: «Люблю». Покатала слово на языке — вкусное, шелковое. Повторила: «Люблю!»

И океан отозвался: «Ш-шу! Очнись, вспомни! Не бойся — люби».

Любить? Слово-солнце, слово-тепло, слово-счастье. Надо лишь поверить, понять и принять. Так просто, боги, как же это просто!

Шу засмеялась от переполняющего ее счастья, подставляясь ласковым объятиям потоков, сама отвечала им — нежностью, любовью. Жмурилась от удовольствия, и казалось, океан мурлычет и трется, толкается пушистым лбом в ладонь.

Луч пронзил волны и ослепил Шу. Встряхнув головой, она открыла глаза и встретилась взглядом с ясной бирюзой.

— Дайм, — она погладила звереныша, тот выгнулся и заурчал.

Вокруг по-прежнему бурлил красковорот. Но теперь вся эта магия принадлежала ей. Ее память, ее род, ее судьба. Ее ответственность: мир все так же лежал в ладони… Темного Хисса? Или в ее ладони? Издали послышался бой часов. Один, два… Шу насчитала десять ударов. Десять? О боги, время! Минута! А там, за дверью башни — Дайм, он же просил ее поторопиться!

Только сейчас, обернувшись к запертым дверям, Шу поняла, что совсем иначе чувствует мир. Тоньше, полнее, яснее. Прозрачные паутинки вероятностей трепетали, расходясь веером от ее рук. И та вероятность, что обещала ей «все будет хорошо» — истончилась, почти исчезла.

— Дайм! Все получилось, Дайм! — крикнула она и вслух, и ментально.

Но не услышала ответа, зато ощутила, как порвалась паутинка. Последняя ниточка, связывающая ее со светлым шером.

— Нет, этого не может быть! Мама! Мама, он не мог… Мама! — позвала Шу и, не дожидаясь ответа, побежала к дверям…

Медленно, боги, как же медленно! Словно сквозь толщу воды, словно что-то там, снаружи, не пускает ее. И не понять — что мешает, не понять, жив ли Дайм! Горячий звереныш в ее руках тает, истончается, от него остается лишь едва-едва видимый солнечный силуэт…

Ободравшись о внезапно острые края, — кажется, она выломала двери башни, — Шу вырвалась из плена не желающих ее отпускать стихийных потоков в галерею.

В галерее было пусто. В воздухе висела пыль, потрескавшиеся стены стонали, мечтая наконец-то обвалиться, разбитые плиты скрипели и дрожали, само пространство, сама реальность дрожала и текла, словно свежие краски на солнце. Там, где она рисовала руны защиты — алела свежая кровь, она текла по полу, впитывалась в камень, залечивала трещины.

Кровь светлого шера, смешанная с кровью темного чудовища.

— Дайм? — спросила она почему-то шепотом, опустила взгляд в сложенные горстью ладони.

Солнечного силуэта в них не было. Она не чувствовала больше сердца светлого шера.

И капли светлой крови, рассыпанные дорожкой к выходу из галереи, на глазах гасли и впитывались в камень.

— Нет! Только не умирай! Да-айм!

Ее отчаянный крик разлетелся в пустоте, опал эхом, и никто не откликнулся.

Прижав ладони к груди, чтобы удержать выпрыгивающее от страха за любимого сердце, Шу побежала по следу из светлой и темной крови. Следу, уходящему в башню Рассвета. В логово проклятого черного колдуна. Того, кто обманывал ее, кто предал и едва не убил ее. Кто хотел сделать ее послушной куклой.

Как Люкрес. Хуже Люкреса. Ведь Люкрес никогда не говорил, глядя ей в глаза: «Я люблю тебя».

И сейчас он утащил к себе Дайма. Раненого. Беспомощного. Умирающего. Боги, неужели Бастерхази, не получив Линзу, решил насильно забрать светлый дар? Принести Дайма в жертву Хиссу? Нет, нет! Дайм жив! Она должна ему помочь! Дайм спас ее от участи хуже смерти, а она спасет его! Сейчас же!



Не разбирая дороги, даже не задумываясь, бежит она или летит, Шу устремилась к башне Рассвета. Ворвалась в нее, сбив по пути нечто костлявое и верещащее, взлетела на второй этаж — именно там мерцала светлая аура, слабая, едва ощутимая, но живая — главное, живая!.. А рядом со светом по-прежнему была тьма, все та же жадная, смертельно опасная тьма…

Взбежав по лестнице, Шу на мгновение остановилась — понять, что же происходит. И замерла, не веря своим глазам.

Это была не лаборатория, как она сначала подумала. Это была спальня. Та самая, где она провела сегодняшнюю ночь. Та же постель, застеленная черным шелком. Те же два мужчины на ней. Сплетенные в объятиях.

Нет, не может быть! Ей кажется… ей же кажется, да? Это просто продолжение кошмара, сейчас она проснется и окажется в Линзе, продолжит инициацию, ведь это просто еще одно испытание! Настоящий Дайм не может обнимать Бастерхази! Не может зарываться в его волосы пальцами и хрипло шептать:

— Мой темный шер…

«Дайм? Ведь это наваждение, правда же?» — мысленно, потому что горло перехватило от обиды и боли, спросила она.

Дайм не ответил. Даже не услышал. Он улыбался, прикрыв глаза и гладя черноволосую голову, лежащую у него на плече.

Бастерхази. Чудовища. Того, кто предал Шуалейду. Едва не убил. Почти сделал своей безвольной рабыней!

Но, может быть, Бастерхази сделал это с Даймом? Очаровал, заморочил, лишил разума…

Надежда мелькнула и погасла. Шу слишком хорошо видела, что никакого ментального воздействия нет. Их, двух шеров, связывают только золотые, ослепительно сияющие в мрачном логове черного колдуна, нити любви. Истинной любви. Как в легендах.

— Отпусти его! — отказываясь видеть очевидное и понимая всю тщетность отчаянной попытки, потребовала Шуалейда. — Отпусти, Дайма… он не в себе!

Они обернулись оба. Бастерхази — с ненавистью, обжигающей, разъедающей подобно кислоте. Так, словно это она предала его, пыталась поработить и отнять дар, а не он оказался лживым жадным чудовищем. А Дайм — удивленно и… равнодушно. Он скользнул по ней затуманенным взглядом и отвернулся.

Шу едва успела увидеть злую, торжествующую улыбку Бастерхази — и ее оттолкнуло, выбросило прочь из комнаты, спихнуло вниз по лестнице.