Непобедимое солнце. Книга 2

— Здравствуйте, почтенные. Что за дело привело вас ко мне?

Они переглянулись.

— Мы знаем, господин, что ты танцуешь перед Камнем.

Я засмеялся.

— Весь Рим знает. И весь мир. А сенаторам я напоминаю об этом так часто, что они предпочли бы вообще никогда не видеть моего танца.

— Нет, — сказал старший из волхвов. — Мы знаем, как ты танцуешь. Мы знаем, что связывает тебя и Камень.

— Вот как. И что же?

— Ты — soltator.

— Вы знаете это слово?

— Да. Ты ключ к Камню, господин. Но даже ты не знаешь, на какой двери висит этот древний замок.

Правильно я сделал, что решил беседовать с ними наедине.

— А вы, значит, знаете?

— Да, господин.

Говорил пока только волхв с прожелтью в серой бороде. Остальные согласно кивали.

— И что же это за дверь?

— К общей погибели, господин… И общему воскрешению.

— Почему?

— Ты слышал, господин, о последовательности эонов?

Так, подумал я, сейчас меня ознакомят с очередной восточной ересью.

— Вам надо было к моей бабушке Домне, — сказал я и отхлебнул вина. — Вы нашли бы еду, кров и внимательные уши. Но старушка уже умерла… Даже не знаю, куда вас направить. Может быть, прямо к вашим эонам?

Они побледнели так, словно их уже волокли на арену. Зря они боятся, какой в них прок — такие старцы вряд ли умрут красиво. Разве что заставить их биться друг с другом… Или нет, с какой-нибудь другой сектой. Пусть выяснят в бою, чья правда выше…

Услышав мой смех, они приободрились. Хорошо, что моя последняя мысль была им неведома.

— Позволь сказать совсем коротко, — заговорил другой волхв, толстый и с косичками вокруг головы. — Наш мир создан богами. Но эти боги в свою очередь порождены другими богами, и так до самого старшего бога. Мы не будем называть их имена, скажем только о последнем эоне. София породила Создателя. Создатель для своего развлечения породил видимый нами мир — и населил его душами. Вернее, склеил материальный мир с Мировой душой. И душа эта страдает в тех местах, где соприкасается с нашим миром. То есть в каждой дышащей груди, мой господин…

Я знал это и без них.

— Если твое страдание невыносимо, я могу освободить часть Мировой души, связанную лично с тобой.

— Я знаю, — ответил волхв. — Это главная работа цезарей. Но понимаешь ли ты, о чем я с тобой говорю?

Тут я даже немного разозлился.

— Я вижу богов, о которых ты повествуешь, так же часто, как ты свой мужской орган, — сказал я, — если ты, конечно, еще способен разыскать его под своим брюхом. Я знаю, каковы боги и каков их замысел, и как душа входит в связь с нашим миром. Причем знаю не понаслышке. Какой наглостью надо обладать тебе, слепому, чтобы рассказывать зрячему о том, что тебе самому неизвестно, но известно мне?

— Мы знаем, что тебе ведомо многое, — ответил волхв. — Но не все. И ты не знаешь до конца сам, какова твоя роль при Камне и почему боги позволили тебе столько увидеть.

— Говори, — сказал я.

— Ты знаешь, что Камень создал наш мир. Вернее, мир создан одним из эонов, а Камень — его инструмент.

— Не сам инструмент, — ответил я. — Всего лишь его часть, доступная нашим чувствам.

— Это так, да. Я старался выражаться проще. Ты сказал, что видишь эоны — они, вероятно, являются тебе во время танца как вихри силы?

Его определенно стоило выслушать.

— Говори дальше.

— Ты видишь чаще всего два вихря — темный и древний и как бы сверкающий и молодой. Древний вихрь — эон София. Сверкающий вихрь — эон, порожденный Софией и создавший наш мир. Но думал ли ты, почему тебе дозволено их видеть?

— Почему?


— Ты должен разрешить их спор.

— Какой?

— Наш мир создан очень хитрым колдовством. Душа в нем уязвлена связью с материей. Но связь эта устроена так, что если принудительно вызволять душу из плена, ее страдание достигнет невыразимой силы…

— Мир похож на ткань, — сказал я. — И души в нем вместо нитей.

— Да, господин. И все эти нити — на самом деле одна душа. Вот представь теперь, что кто-то хочет ее освободить. Это можно сделать, распустив ткань — или порвав ее. Если рвать, мука живых нитей будет невыносимой, и боги не согласятся так страдать вместе с ними. Но можно высвободить нити, используя тот самый станок, каким эта ткань была соткана. Чтобы Камень смог сделать это, нужен ключ. Этот ключ — soltator. Он должен танцевать перед Камнем, чтобы распутать все узлы нашего мира. Только он это может.

— И?

— И ты, господин, уже почти этого достиг.

— Достиг чего?

— Эон София и эон Создатель готовы распустить ткань творения, опираясь на твое решение. Тебе нужно всего лишь несколько раз пройти мимо Камня ведомым тебе способом, и случится то, что предсказано пророками.

— Что случится?

— Мир кончится. Кончится совсем. Или ты не слышал про это?

— Слышал, — ответил я. — Много раз. Последний раз — два дня назад. Моя жена часто заставляет меня слушать восточных мудрецов. Кстати, эта встреча — не исключение.

— Мир кончится, если ты завершишь его в своем танце, — сказал самый молодой, но тоже седой волхв со шрамом на щеке. — Остановить колдовство Создателя способен только ты.

— Почему?

— Soltator, танцующий перед Камнем, получает высшую власть над миром. Ты сам знаешь, что это правда. Не потому ли ты сейчас в Риме — и в императорском дворце?

Я улыбнулся, но промолчал.

— Ты решаешь мелкие семейные вопросы, — сказал волхв со шрамом. — Но тебе подвластны и великие вещи. Ты есть божественный жребий. Если ты захочешь, ты сможешь навсегда высвободить защемленную материей душу…

— Братцы, — сказал я, — не хотите ли выпить? Мне кажется, наша беседа пойдет веселее.

— Мы не пьем вина, — ответил самый старший. — Мы ессеи и на нас много обетов.

— Тогда я выпью за вас, — сказал я и налил себе еще вина. — Итак, мудрые мудрецы, или как вас положено называть, как же мне станцевать конец мироздания? Как-то по-особому дергаться? Прыгать? Скакать?

— Про это мы не знаем, — ответил волхв со шрамом. — Но мы знаем вот что. Когда ты совершишь должное, глаз на камне откроется. И тогда эон София спросит того, кого увидит перед собой — точно ли он хочет, чтобы мир распался на волокна? Точно ли он желает, чтобы пойманная материей душа освободилась? Тебе нужно будет дать ответ.

— Как?

— Ты должен станцевать свой выбор. Искренне. Честно. И если твоим решением будет уничтожить мир, он кончится, и душа обретет свободу. Но чем окажется эта свобода, нам неведомо…

Я заметил, что солдаты охраны смотрят в небо. Я высунул голову из беседки — и увидел парящего над Палатином орла. Он почти не двигал распластанными в воздухе крыльями, но медленно поднимался, попав, должно быть, в уходящую к небу воздушную струю. Я не знал, как точно истолковать этот знак, но понял, что к словам гостей следует отнестись серьезно.

— То, что вы говорите, странно, — сказал я. — Боги могут разрушить свое колдовство множеством разных способов, на то они и боги. Зачем им я?

— В этом все и дело, господин, — ответил волхв с желтой бородой. — Боги сами не могут прийти к должному решению насчет этого мира. Он кажется им простой забавой. Мы же знаем, что он устроен жестоко и глупо, и страдание настигает в нем любого…

— Не стал бы утверждать, что жить совсем плохо, — заметил я и отпил вина. — И я знаю еще пару человек, думающих так же.

Тут самый молодой волхв поднял на меня сверкающие глаза — и сказал:

— Даже ты, высший из людей, страдаешь оттого, что доктора не могут сделать тебе женский орган…

Я только вздохнул. Я уже давно перестал злиться на подобные сплетни — а то пришлось бы сжечь Рим, как папочка спалил Александрию.

— Вы по виду мудрые люди, а собираете базарные слухи. Я мог сказать такое в шутку на пиру, выпив слишком много вина, но никогда не имел таких намерений всерьез. Все нужные мне органы у меня есть. Если хочешь, останься вечером, я покажу тебе, как я справляюсь без всяких хирургов.

Волхв пунцово покраснел — только шрам на его щеке остался белым.

— Мы ессеи, — ответил он, — и на нас обеты, господин.

— Да я и не настаиваю, — сказал я, — просто горько смотреть на твои седины. Если ты так заблуждаешься насчет близкого, как ты можешь судить о далеком?

— Извини его, господин, — попросил старый волхв. — Он неумен и хотел только показать свою смелость.

— Да какая же смелость в том, чтобы повторять за шлюхами и рабами?

— Прости, господин, — сказал волхв со шрамом, — я подлинно произнес глупость.

Он повалился передо мной на пол, да так проворно, что рабы с опахалами даже замерли от испуга, а солдаты караула кинулись к беседке. Я сделал им знак вернуться на место.