Непобедимое солнце. Книга 2

— Не приближайтесь ко мне, — сказал я волхвам. — И не делайте неожиданных движений, потому что на вас смотрит стража. Вы мудрые люди и много знаете, я признаю. Но почему боги не могут решить судьбу мира сами?

— Про мир спорят два эона, — сказал желтобородый. — София и ее сын. Сын и есть наш Создатель. Он считает, что мир благ. София полагает мир злом и тюрьмой духа — и думает, что он должен быть завершен. Между ними нет согласия, и каждый видит свое. Пойманная в силки материи душа действительно страдает и в начале, и в конце своего пути. Но между этими вратами бывает, что она наслаждается, радуется, надеется — словом, живет… Искупается ли одно другим? Боги не знают. Поэтому решать судьбу мира доверено человеку.

— Человек уступает мудростью богам, — ответил я. — Зачем мудрым спрашивать глупца?

— Богам важно не мнение человека, — сказал волхв с косичками. — Богам важно его решение. Их логика отлична от нашей.

— Чем же?

— Это вообще не логика. Мы страдаем и мыслим. Боги играют. Наш мир — игра, и судьба нашего мира — тоже. То, что кажется нам великим выбором, для богов подобно тому, чтобы метнуть игральную кость. И эта кость — ты, господин. Ты гораздо больше любого цезаря…

— Потому что все зависит от того, где и как я упаду, — пробормотал я.

Волхв удивленно улыбнулся — такой шутки он не ждал.

— Продолжай, — сказал я.

Мне даже расхотелось пить.

— Когда придет час окончательного решения, эон София и ее сын Создатель явятся перед Камнем в человеческом виде. И ты будешь танцевать перед ними, чтобы разрешить судьбу мира, господин.

— Прости, почтенный, — сказал я, — но я видел эоны. И я не представляю, каким образом они могут принять человеческое обличье.

— Ты созерцал их во время танца?

Я кивнул.

— Когда ты наблюдаешь эоны, — сказал желтобородый, — ты воспринимаешь как бы воронки, погруженные в древнюю мглу. Это происходит потому, что человеческое умозрение не может видеть сами эоны и замечает только соединения планов и пространств.

— Как тебя понимать?

— Если бы ты был слепым жучком на ветке и ощупывал мир своими усиками, ты мог бы воспринять только соединение ветки с древесным стволом. Ты не видел бы дерева во всей его красе. Чтобы увидеть эоны в их могуществе, уже потребно быть богом. Но не таким, — тут желтобородый позволил себе усмехнуться, — каким тебя назначил Сенат.

— Таким как Аполлоний из Тианы? — спросил я.

— Или таким, как Иисус из Вифлеема.

— Так как же эти воронки воплотятся в человеческом теле? Это будут гиганты? Стоглазые титаны?

— Они будут выглядеть в точности как ты или я. У них могут быть телесные недостатки. И даже нрав у них будет обычный, со свойственными человеку странностями.

— Почему?

— Я сказал, что эоны явятся тебе, но не говорил, что они сюда прибудут. Они как бы смотрят сквозь бесконечно длинную зеркальную трубку из своего мира. Конец этой трубки будет выглядеть для нас как человек… Но этот человек — не сам эон, а как бы отверстие, через которое он видит тебя одним из своих бесчисленных глаз. Помни главное — эоны София и Создатель предстанут перед тобой в человеческом обличье. И ты будешь танцевать перед ними, как перед солдатами Третьего Галльского.

— Так в чем же ваш совет?

— Заверши мир! — с силой сказал самый старый из волхвов. — Освободи единую душу из плена! Заслужи право зваться самым великим из людей и земных богов! Ты перестанешь быть императором — но сам станешь новым эоном!

— Вы взываете к моему тщеславию?

— К твоей божественной мудрости, — ответил желтобородый.

Мне показалось, что в его голосе впервые за время нашей беседы прозвучала неуверенность.

Пора было прощаться. Меня ждал Иерокл и упражнения на колеснице. Веселый желтый песок. Надежный обод колеса. Аквилия под шелковым тентом на пустой трибуне. А эти говорят, заверши сей мир… Но посмотрим, волхвы, посмотрим. Вы считаете, что я мал и глуп — но я знаю, о чем вы говорили. Я видел. И я не стану оспаривать вашу правоту.

— Спасибо за то, что разделили со мной свою мудрость, — сказал я. — Я буду думать о ваших словах. Сейчас вам время удалиться, но перед тем, как мы простимся, вы получите от меня подарок. Обычный подарок, который я делаю своим друзьям. Вы хотите, чтобы я уподобился жребию? Извольте, друзья мои.

Я хлопнул в ладоши, подавая знак страже. Прошла минута, и три раба внесли в беседку три одинаковых деревянных шкатулки.

— Вы хорошо знакомы с городскими сплетнями, — сказал я. — Значит, вы слышали и про жребий Элагабала?

— Нет, господин. Про это мы не слышали.

— Пусть каждый из вас выберет одну из шкатулок.

Волхвы не стали спорить — и быстро решили, кому какая.

— Теперь откройте их.

Самое смешное случилось, когда волхв со шрамом на щеке открыл свою — из нее вылетело пятьдесят ос. Одна из них тяпнула его за палец, остальных отогнали опахалами рабы.


Волхву с желтой бородой досталось пятьдесят рыбьих глаз — они уже начали подгнивать на жаре, и даже со своего места я ощутил запах несвежей страсти.

Волхв со смешными косичками получил пятьдесят золотых монет — ауреусов с моим профилем и колесницей Элагабала.

— Спасибо, господин, — сказал волхв, — но я не могу прикасаться к деньгам. Это один из моих обетов.

— Тогда прими в дар шкатулку, — ответил я. — А деньгами пусть займутся твои прислужники. У того, кто не может прикасаться к деньгам, должно быть много слуг. Это очень дорогая привычка.

— Скажи, господин, — обратился ко мне напоследок волхв со шрамом, — это ведь Вакх и Катамит? Так гласит надпись.

Он указал на раскрашенную скульптуру в центре беседки. Наверно, хотел показать, что знает и латынь.

— Да, — сказал я, — Дионис и Ганимед. Их изваяние сделали по моему приказу.

— Но ведь Катамит — любимец Юпитера. Разве не так?

— Божественная страсть продолжается недолго, — ответил я. — Знаю по себе. Разве не жалко Ганимеда? Кто-то ведь должен позаботиться о нем, когда он наскучит Зевсу. Я решил поженить его с Дионисом. Как видите, я умею решать дела богов и без вашего совета…

Когда волхвы ушли, я некоторое время сидел в беседке, пил вино и размышлял. Сначала о том, что услышал — а потом о других делах империи.

Императором быть плохо по многим причинам. Одна из них в том, что голова твоя превращается в помойную лохань, куда шпионы день за днем выплескивают чужие тайны… Человеческие тайны смердят — и если ты впускаешь их в себя, у тебя в голове начинает клубиться зловоние. Если же это тайны близких тебе людей, становится неприятно, что ты узнал их в обход чужой воли.

Моя жена Юлия Аквилия была христианкой… Она тайно пришла к Христу, еще когда служила Весте — можно сказать, изменила богине очага с красивым иудеем. За такое полагалось бы зарыть ее в землю живой. Но, поскольку она держала свое обращение в секрете, беззаконие можно было скрыть без вреда для общественных нравов. Хотя, конечно, пойдут слухи.

Шпионы доносили также, что мои враги распространяют сплетни, будто я выделил во дворце разукрашенную цветными стеклами комнату, где отдаюсь всем желающим за небольшую мзду. Как волчица из лупанара… И это теперь будут повторять на улицах. Даже волхвы вот… Ну почему никто в этом городе не понимает шуток? Стоит раз свалять дурака вместе с друзьями, и пожалуйста.

Слухи… А о ком в Риме они не ходят? Только о тех ничтожествах, что их разносят. Ходили бы и о них, да у мух и вшей нет языков.

Ну хорошо, Аквилия христианка. И что? Недостатки, как шепчутся в народе, есть и у меня. Даже вот Иерокл так считает. Он, кстати, совсем в последнее время обнаглел — подбил мне глаз, и приходится теперь замазывать его белилами. Хорошо, под косметикой и румянами незаметно — а то что обо мне подумали бы эти восточные мудрецы…

А правда, не завершить ли эон? Вот высокая мысль. Такому последнему танцу позавидовал бы сам Нерон Артист.





Я проснулась оттого, что рядом плакала Наоми.

Сначала мне казалось, что ее плач — это какой-то уютный звук типа тихого дождя за окном. Под него приятно было пробудиться. Лишь открыв глаза, я поняла, что происходит.

На мне была маска Луны. В щели деревянных жалюзи нахально лез утренний свет.

— Что случилось? — спросила я.

— Я видела сон, — ответила Наоми. — Очень страшный.

— Какой?

Рядом с ней на простыне лежала маска Солнца. Понятно, почему она плачет. Помнится, я тоже чуть не задохнулась от ужаса, когда, заснув в этой маске, прыгала по летающим лестницам вместе с маленьким Варием. В маске Луны спать было куда спокойнее.

— Я видела большой зал с колоннами, — сказала Наоми. — Какой-то храм ночью. Огромный храм. Там стояли статуи, много разных статуй, некоторые были раскрашены. Древние боги и богини. Они окружали золотой постамент, где стоял черный камень. Размером как небольшой холодильник, только треугольный. Статуи стояли так, словно они его охраняли.

— Я знаю, что это, — сказала я.

— Что?

— Потом расскажу. Давай дальше.

— Дальше я помню, что посмотрела на себя в зеркало на стене. И там…

Наоми всхлипнула.

— Что?

— Там была я… Знаешь, как бы я, но не я. Мальчик с накрашенным лицом. Красивенький такой. С фингалом под глазом — просвечивал сквозь косметику. Но он был… Знаешь, есть такие египетские фаюмские портреты? Мы проходили на истории искусств. Разрисованные мумии. Вроде, лица как живые — но сразу понимаешь, что это не нашего времени люди. Вот то же самое. Вроде мое лицо, молодое, но какое-то очень древнее. Очень…

— Я понимаю.

— Он был в фиолетовой рубашке до пола — кажется, из шелка. Со стеклянной лампой в руке, типа керосиновой, но больше размером. Много золота и драгоценных камней. А на голове такая… Не корона, а как бы такой золотой гребень. Надо лбом.

— Диадема, — сказала я.

— Наверно. В общем, он посмотрел на меня из зеркала, улыбнулся, поставил лампу на пол, снял гребень и надел ту самую маску, в которой я спала. Маску солнца. Только она была еще совсем светлая, новая и блестела. Потом он начал танцевать. И я все видела и чувствовала так, будто это делала я. Очень страшно.

— Почему?