Девушка с белым лицом

- Я тебе больше ничего не скажу.

Я не хотел выдумывать небылицы, доверил эту честь самой Элли, даже вдохновил ее на творчество, подкинув пищу для размышлений. При всех своих достоинствах и недостатках она была типичной женщиной: любила поговорить и умела находить невероятное в самом очевидном.

- Это была не Рита? - спросила она.

Я всего лишь качнул головой, подтверждая ее догадку.

- Это была девушка с памятника?

- Вечно молодая, - кивнул я.

- Ты шутишь! - Элли взволнованно вцепилась мне в руку, забыв о порезанном пальце.

- Но ты же видела ее.

- Ну, она, конечно, очень похожа на эту… на Елену Тихомирову, да?

- Она не просто похожа, Антон узнал в ней Лену.

- Да иди ты! - Элли вцепилась в меня обеими руками.

- Можешь спросить у Черепанова… Он следователь, он может узнать.

- Что узнать? - Она смотрела на меня завороженно, с бледным видом.

- Возможно, у Лены Тихомировой была дочь. Как две капли воды похожая на мать.

- Ну, конечно! - Элли облегченно выдохнула, разжимая пальцы.

Наконец-то я мог высвободить руку. Что-то не очень хотелось подставлять плечо женщине, которая предала меня с легкостью мартовской кошки.

- У тебя же с Черепановым все вась-вась? - с подвохом спросил я.

Элли сначала кивнула, только затем встрепенулась, широко распахнув глаза:

- Что значит «вась-вась»?

Я усмехнулся, язвительно глядя на нее. Это мне впору требовать объяснений, но я не собираюсь припирать ее к стенке, просто буду держаться подальше от помойки. Возможно, даже с пользой для себя.

- Он позвонил мне, сказал, что у него масса вопросов…

- Это хорошо, что у вас доверительные отношения, - кивнул я, направляясь в спальню.

- Нет у нас никаких доверительных отношений! - топнула ножкой Элли.

Но я ее не слушал. Закрылся в комнате, причесался, оделся, обрызнулся одеколоном, собрал в сумку документы, деньги, телефон. Я ухожу, а Элли пусть остается, в конце концов, половина этой квартиры по закону принадлежит ей.

- Ты куда? - перегораживая мне путь, испуганно спросила она.

- Я думал, ты уже уехала.

- Не собираюсь я уезжать!

- А надо бы. Поговоришь с Черепановым, он уже должен был поднять биографию Тихомировой, - проговорил я, размышляя вслух. - Может, у нее все-таки была дочь.

- Не было у нее дочери! - мотнула головой Элли.

Я едва не фыркнул, глядя на свою бывшую любовь. Пока я собирался, эта хитробыстрая уже успела позвонить Черепанову, видимо, все-таки есть между ними отношения. Интересно, насколько близкие?

За последние сутки Черепанов мог и на кладбище побывать, и с Элли переспать. А чем черт не шутит? Особенно там, где водятся русалки и водяные.

Но если Черепанов располагает информацией, значит, его интересуют события шестнадцатилетней давности, возможно, он копает под Аркадия Тихомирова и его жену.

А старшего лейтенанта Шпатова интересовала компания насильников и убийц. Сегодня он очень куда-то спешил, возможно, у него есть какая-то зацепка. Но так и я знал, с какой стороны зайти. Этим и займусь. А Элли останется здесь, она женщина ненадежная - и нашим, и вашим, и споем, и спляшем. К тому же я уже пытался выйти через нее на давнее прошлое Антона, возможно, она действительного ничего не знает.

- Зато был сын, у матери… - Я глубокомысленно приложил палец к щеке, немного подумал и вопросительно посмотрел на Элли. - Ты свекрови звонила?

- Да, звонила. - Ее лицо дрогнуло, поплыло, из глаз потекли слезы. - Я думала, у меня сердце остановится… Это все так жутко! А столько всего нужно!… Как подумаю, что Антона хоронить надо, жить не хочется.

- Жить надо.

Элли бросила на меня взгляд, полный истеричной мольбы:

- Ты бы мог помочь мне… Мне сейчас так нужна твоя поддержка!


Я кивнул, вспомнив, как вышел вчера из редакции, а Элли - тю-тю, уехала. Не захотела она помогать мне, прокаженному, да и свою шкурку надо было спасать…

- Когда Татьяна Викторовна должна подъехать? - спросил я.

- Завтра, сказала, будет… Хотела сегодня, а толку? Антон в морге, когда выдадут тело, я не знаю. Там же криминал, ведется следствие…

- Ты давай к сыну езжай, вдруг он уже все знает. Как он там себя поведет, может накуролесить с горя.

- Ты меня выгоняешь?

Элли расплакалась, требуя утешения. А я - человек, душа у меня, может, и не резиновая, но точно - не черствая, и каждый всхлип - как будто птичка клювиком по хлебной корочке. По крошкам, по зернышкам - глядишь, и пробьют слезы брешь в душе, а Элли туда с ногами, навсегда. Мне оно нужно?

И все же я смог отвязаться от обузы, вызвался съездить в Ростов, привезти мать Антона и даже взять опеку над ней до самых похорон. С горем пополам спровадил Элли домой, собрался, взял термос с кофе, забрал машину с паркинга и отправился в Ростов.

На выезде из Москвы, на Ярославском шоссе я попал в пробку, кое-как прорвался, до Сергиева Посада тащился в плотном потоке, дальше пошел быстрей.

От Москвы до Ростова всего двести километров, даже со всеми дорожными трудностями дорога заняла четыре часа. Еще не стемнело, а я уже был дома.

- Что случилось? - спросил отец, встревоженно глядя на меня.

И мне стало стыдно. Домой меня могла привести только беда, неприятность или болезнь - моя или кого-то из близких. А просто так взять и приехать на выходные к родителям было недосуг. У них же свой дом на окраине города, сад, огород, это же за лопату надо браться или за молоток - забор там поправить, доску какую прибить. Да и сортир на улице - оскорбление для моей нежной городской задницы.

Родители уже немолодые, им не только деньгами помогать нужно, но и личной заботой, а сын - ленивый эгоист… И стыдно мне стало, и дал я зарок - погостить месяц-другой в отчем доме. Ну, и навещать родителей два или хотя бы раз в месяц.

- Ничего не случилось, - соврал я.

Мама уже все знала, но попросила ничего не говорить отцу. Сердце у него слабое, и мама старалась не впускать в дом плохие новости, поэтому не стала говорить о гибели Антона.

А узнала она одной из первых, потому как дружила с Татьяной Викторовной. И я хорошо знал эту женщину, поэтому и отправился к ней на ночь глядя.

Мать Антона обняла меня как родного сына, пустила слезу на грудь, позвала к столу. Смерть сына стала для нее сильным ударом: волосы стали еще белей, резко прибавилось морщин, женщина даже потеряла в росте.

Я не стал ничего спрашивать, просто попросил показать семейный, а вместе с ним и дембельский альбом, о котором как-то рассказывал Антон.

Мы жили с ним на одной улице, в юности особо не дружили - так, знались, здоровались. Антон был старше меня на три года. Я из одной компании, он - из другой, но улица-то одна, честь этой малой родины иногда приходилось отстаивать на кулаках. И мы вместе с Антоном однажды дрались за свою улицу на дискотеке. Было жарко, я потом недели две ходил с синяками.

Потом Антон ушел в армию, остался в Москве, чем он там занимался, с кем работал, я не знал. Только позавчера он по пьяному делу приподнял занавес. Но кто такие эти Костюха, Джим, Игарик? Спасибо Шпатову, теперь я знал их по фамилиям, но все равно этого мало.

В семейном альбоме я увидел фотографию выпускного класса. Галерея учителей и одноклассников, под фотографиями в медальонах - имена и фамилии.

Своя «Доска почета» была и у меня, да и у всех, кто учился в школе. Ничего в этом удивительного: спрос на такие фотографии существует издавна, технологии производства выпускных альбомов отлажены.

Удивила меня точно такая же фотография в дембельском альбоме, верхний ряд - командиры - от прапорщика до майора, нижний - сержантский и рядовой состав. Сборная фотография взвода, человек пятьдесят, включая командиров. Кто-то же додумался пригласить фотографа, собрать деньги, заказать, организовать. Видно, дружный был у Антона взвод.

Все бы ничего, но мое внимание привлекла фотография сержанта с крупным носом и толстыми, но не жирными щеками. Возникло вдруг ощущение, будто передо мной фотография мертвого человека, и, как оказалось, не напрасно. Человека со снимка действительно уже не было в живых. Об этом свидетельствовала подпись: «ст. с-т Женя Прокудин». Первая ласточка прилетела. Первая мертвая ласточка.

Я просмотрел фамилии, но ни Борушина, ни Махорина там не нашел. Зато, начиная со второй страницы альбома, было полно фотографий с Прокудиным - то на турнике с голым торсом, то перед строем вооруженного до зубов отделения. На бронетранспортере в обнимку с Антоном, с ним же в расположении роты, у доски документации - один с повязкой дежурного, другой просто дневальный со штык-ножом на солдатском ремне.

Настоящей сенсацией стала для меня фотография, на которой Антон и Прокудин тискали юную блондинку с невероятными глазами. Она стояла между ними, раскинув руки, а они жались к ней, обнимая за талию, их руки перекрещивались где-то за ее спиной.

Это была Вика Тихомирова - юная, бесхитростно красивая. На этом снимке она не пыталась изображать из себя фотомодель, не подбирала позу - обнимала парней, казалось, от всей души, по-дружески, но все равно смотрелась очень эффектно. А ее глаза могли свести с ума - столько в них было огня и обаяния. Там, на кладбище, я видел совсем другие глаза - красивые, но холодные, как будто неживые.

Пояснений мне Татьяна Викторовна дать не могла, не знала она, кто такой старший сержант Женя Прокудин, Антон ей ничего не рассказывал. Возможно, у Антона был роман с Викой, но Татьяна Викторовна об этом не знала. Да, были какие-то девушки, но Антон не афишировал свою личную жизнь, пока не женился на Элли.

Зато Татьяна Викторовна знала, где он работал в Москве сразу после армии. Сказала мне и название охранной фирмы, и ее адрес.

Домой я вернулся в районе полуночи. Родители уже спали, свет в доме не горел.

Черная с белым дворняга подошла ко мне сбоку, ткнулась мокрым носом в ногу, с тихой радостью заскулила. Гавкать Чернобелка не могла, отец строго-настрого запретил ей лаять без нужды, а она - собака умная, хотя и не очень страшная: ростом не вышла. Покусать грабителя она еще сможет, а загрызть - нет. Но какие могут быть грабители на нашей улице? Район бедный, добром здесь не разживешься, да и нарваться можно. У отца есть ружье, у соседа дяди Ромы и вовсе автоматический карабин. А народ у нас живет дружно: если что, любую напасть на вилы поднимут.

Я сел на скамейку под яблонькой, запустил руку псу в лохматую шерсть, почувствовал, как на запястье прыгнула и тут же соскочила блоха, но не остановился, погладил собаку, пока она от удовольствия не завалилась на бок и не задрала ноги.

Даже стерилизованная собака до конца своих дней остается сукой. Почему-то вспомнилась Элли. Возвращаться к ней не хотелось, но я дал слово. Завтра утром в дорогу, отвезу в Москву Татьяну Викторовну и снова попаду к Элли в кабалу.

Я поднялся, повернул к дому, но замер в раздумье. Не хотел я к Элли, может, мне остаться здесь, у родителей? Найму такси, завтра к обеду Татьяна Викторовна будет уже в Москве, пусть Элли сама возится с ней…

А как же Вика Тихомирова? Мне просто необходимо встретиться с ней, поговорить, пусть она еще раз спросит, кто такой Антон? Тогда я покажу ей фотографию, которую одолжила мне Татьяна Викторовна…

Из темноты улицы выплыл черный силуэт. Человек приблизился к воротам, помахал мне рукой. Во дворе было светлей, чем за оградой, человек видел меня, а я не мог разглядеть его лица.

- Макс!

И голос я его не узнал. Но Чернобелка не встревожилась, даже с земли не поднялась - лежит, смотрит на меня в ожидании ласки. Тьфу на нее…